Земля
Он перебросил какой-то рычажок, и вокруг меня вспыхнуло абсолютно реальное изображение игрушечного леса и игрушечного домика с надписью «Посторонним в.». Я даже захлопал в ладоши от восторга.
В этот момент в детскую стремительно вошла моя жена. Не обращая внимания на Пятачка, возникшего в воздухе рядом со мной, она зашептала мне на ухо:
— Пошли со мной. Я тебе кое-что покажу.
— Куда? — изумился я.
— Не спрашивай! Сам все увидишь…
Я извинился перед представителем и последовал за женой. Мы вышли в коридор. В дальнем конце его, к тому же плохо освещенном, виднелась маленькая лесенка, ведущая к люку в потолке. Жена подошла к ней и деловито полезла вверх.
— Куда же ты? — вскричал я.
— Тссс! — Она приложила палец к губам.— Лезь за мной! Ругаясь про себя последними словами и проклиная женскую натуру, я полез за женой.
Мы взобрались в какое-то огромное, мрачное, холодное и страшно неуютное помещение. Вверху виднелись стропила, на полу был набросан строительный мусор, шевелились обрывки пожелтевших газет. Валялся чей-то старый раскрытый и совершенно пустой чемодан, лежал поношенный и разорванный башмак. В ржавом ведре развелась сырость, откуда-то пронизывающе дуло. Огрызки яблок, окурки сигарет и оборванная новенькая телефонная трубка довершали картину.
— Что это? — удивленно спросил я.
— Чердак,— почему-то шепотом сказала жена.
— Ну и что?
— А вот что: если уж нам подарили этот чудо-дом, давай жить здесь.— Она умоляюще смотрела на меня. В ее облике было что-то жалкое, как у побитой собаки.
— Как ты сказала? — не верил я своим ушам.
— Я здесь все приберу, щели проконопатим,— затараторила она,— здесь поставим наш диван, там — книжные полки, вот тут — обеденный стол и сервант. Возле этих балок — твой письменный стол, возле тех – кроватку для маленького…— Она продолжала по-собачьи смотреть на меня.
— Ты думаешь, что ты говоришь?! — не сдержался я и принялся орать. Я кричал, что внизу столько удобств и самоновейшей техники, что мы и мечтать не могли обо всем этом, что нам — единственным из всех живущих людей — так повезло, что мне надо много работать, а ей — воспитывать будущего ребенка, что она не понимает всех преимуществ истинного комфорта, что у нас много друзей и нам теперь есть где их принимать, что мы теперь полностью — «понимаешь, глупая, полностью!!!» — свободны и что все это даром, даром, ДАРОМ!!!..
Она смотрела на меня теперь с каким-то новым видом, будто только что впервые увидела меня и почему-то жалела.
Она смотрела на меня с состраданием, а сама к чему-то прислушивалась.
— Перестань на минутку,— попросила она меня вежливо.— У меня уже уши болят… Ты слышишь?
— Что? — спросил я.
— Какие-то звуки…
Я вслушался: на самом деле, на чердаке мы были не одни. Мы прошли вперед на цыпочках, и за толстым кирпичным пилоном, поддерживающим крышу, посреди этого гигантского замусоренного чердака…
Вернемся в День Чудес.
Все уже было позади. И японская зажигалка, и ресторанный попутчик, и злющая продавчиха. Расплылись в памяти синяя скумбрия и неприятно-непонятный матрос Спартак. Потускнели и стали зыбкими воспоминание об Обсерватории с ее двусмысленным Директором, о старушке в монорельсе, о недоступном рае Живописного Уголка, о быстроходном дископлане с барменом-полиглотом. Все проходит… Сгинул куда-то даже пышноусый контролер, которому Фант, потеряв на минуту самообладание, вручил с чего-то вдруг пять рублей, целое состояние, хотя тот вовсе не исчислил вслух желаемой суммы, только хитро улыбался в усы, а взяв эти сумасшедшие деньги, рассыпался в восторженных благодарностях. Словом, с глаз долой — из сердца вон!
Шли по вечернему Курортному Сектору Фант с Иолантой, не шли — брели измученно, но все же нарадоваться не могли, потому как поняли наконец, что такое счастье. Нравился им этот Сектор теперь — до дрожи в коленях. И коридоры-то чистые, словно по случаю приезда делегации с Земли. И фонарики-то ласковые да яркие, словно на День Защиты Мира. И воздух какой-то живительный, будто некие клапаны Орпосовского особого запаса отворили и всем разрешили невозбранно озоном пользоваться. И народ какой-то беззаботный, гуляющий, приветливый, словно вечные отпуска установили и на работу возвращаться никому не надобно. Короче благодать…
И вот Фант с Иолантой свернули в коридор, ведущий к их родной рекбазе «Козерог», спустились по ступенькам на свой подуровень и замерли, как оледеневшие. Ибо навстречу им вышла небольшая группка — человек пять мужчин. Не мужчин — а подростков, лет по шестнадцати. И не просто подростков, а ширеров, стригалей. Это Фант сразу понял. Бритая голова, обнаженный торс, наискось через грудь — пулеметная лента, где в гнездах вместо патронов — лезвия, бритвы, стилеты; с шеи на цепочке свисают ножницы — кастовый символ, на правом плече – татуировка: опять же ножницы.
Фант побелел. Иоланта со свистом втянула воздух. И он и она обладали более чем богатым воображением, поэтому в подробностях представляли, что с ними сейчас будет. Во-первых, отберут все ценное. Затем одежду и обувь располосуют на лоскутки. А потом начнут срезать кусочки кожи с разных частей тела и, когда насладятся воплями и потоками крови, оттяпают в довершение что-либо существенное — ухо или палец: трофей.
Милиция по всему Орпосу гонялась за ширерами, но те были неуловимы. Орпос — это не город на плоскости, а сложнейшая трехмерная структура, и здесь слишком много потайных уголков, незаметных переходов, служебных шахт и вспомогательных колодцев — словом, идеальное место для игры в прятки. Поговаривали также, будто ширеры потому неуязвимы, что за ними стоит мощный подпольный трест генной инженерии, специалисты которого в нелегальных условиях ставят опыты по клонированию людей — операции, давно и безусловно запрещенной человечеством.
Секунд пять длилось оцепенение, затем Фант схватил Иоланту за руку и рванул назад. Поздно. С лестницы, которой только что прошли наши незадачливые герои, спускались еще два ширера. Фант закрыл глаза, глубоко вздохнул и готов уже был сделать прыжок, чтобы ввязаться в кровавую и абсолютно безнадежную для него драку, как в воздухе что-то прошелестело, и один из ширеров, схватившись за горло, рухнул на металлический пол. На второго стригаля, стоявшего на лестнице, спрыгнул кто-то в тонкой кольчуге, и оба покатились по ступенькам.