Мурка (СИ)

— Ты чьих будешь? — послышался старый прокуренный голос.
На пороге стоял седой старик с проплешиной на макушке и торчащей клочьями бородой, чем-то смахивающий на знаменитого старика Хоттабыча. Незнакомец был обнажен по пояс и забавно шевелил ноздрями своего большого, как слива, носа, а в уголку его рта повисла спичка.
— Дед, убери, а? — как можно спокойней сказал я.
— Руки вверх, гаденыш! Красный будешь?
Фиолетовый, блин. Я поднял руки, из авоськи донеслось заветное диньканье. Надо было видеть, как сразу подобрел старческий взгляд и на беззубом рту расплылась улыбка.
— Е-мое, так ты самогоничка принес, — пропел он, опуская ружье.
— Угу, самогончика.
— Тю, так чаво молчал! Заходь, — старик освободил дверной проем и загребающими движениями пятерни пригласил меня зайти.
Я опустил руки, взглянул на ружье, дуло которого теперь смотрело в пол. Зашел внутрь квартиры и тоже носом зашевелил — воняло внутри, как из кошачьего лотка. «Хоттабыч» выглянул за моей спиной в коридор, повертел башкой и захлопнул дверь. В его оружии я распознал знаменитую «берданку» с откидным затвором, так называемая 4,2-линейная стрелковая винтовка образца 1868 г., широко распространенная во время русско-турецкой войны.
— Нравится? — старик поймал мой взгляд. — Я из нее в Осман-паши стрелял.
— А сейчас кого собрались?
— Ить, — Хоттабыч отмахнулся, а ружье поставил у двери, прислонив к стене. — Я ж покудова не врубился, что ты новенький, так думал, ты из гадюк! Дай мне волю, я бы всех советов к хренам собачьим перестрелял, гниды, тьфу! — и дед в сердцах сплюнул на пол.
Лихо он, учитывая, что Ростов сейчас контролируется большевиками, и не боится, что я за такой контреволюционный разговор на него настучу. Ну, не я, но любой другой — всегда пожалуйста. А может быть, старик ждал, когда за ним придут, поэтому и держал ружье заряженным. Если он бывший царский вояка, то позиция весьма понятная. Настоящий военный дает присягу только один раз, а «Хоттабыч», судя по всему, присягал государю. А большевики как раз государя убили... Поэтому, ожидая, когда коммунисты доберутся до него, отставной запивал горе самогоном товарища Лифшица.
Старик хлопнул в ладоши и потер рука об руку, глядя на мою авоську с самогонкой.
— Ну че ты там притащил, давай, что ли, расчехляйся? Давай к столу!
Столом являлся табурет, застеленный тряпицей вместо скатерти. На нем стоял стакан настолько грязный, как будто в нем что-то коптили, и лежала вяленая селедка с оторванной головой. Я быстро приметил, от чего шел дурной запах — «Хоттабыч» собирал мусор в углу своей квартиры, где уже летали мухи размером со шмеля. Убираться за собой он, судя по всему, не собирался. И вообще похоже, что из квартиры в принципе не выходил. В прямом смысле этого слова устроив баррикаду из своего жилья — одно окно оказалось перегорожено шкафом, второе — кроватью. Спал же старик на подстилке...
Пока я оглядывался, он достал из шкафа второй стакан, куда более чистый, и поставил на табурет.
— Доставай! — велел старик.
Я припомнил, что он заказывал целых две бутылки, вытащил из авоськи, поставил на табурет. Старик тотчас открыл одну из бутылок и плеснул в стаканы граммов по сто.
— Ну, за государя батюшку! — выдал он тост.
Пришлось объяснять, что, мол, так и сяк, но я на работе. Пить не могу, мне еще на другие адреса из списка идти.
— Ну как хошь, — и «Хоттабыч» залпом осилил свою порцию. — Ой, хорошо пошло.
— Прицел не собьется? — я приподнял бровь.
— А, еще скажешь, прицел, я в свои, считай, семьдесят белке в глаз попаду со ста метров, — похвалился он.
Потом смерил меня взглядом, вздохнул, пошел к тому же шкафу и достал оттуда несколько кусков мыла и «расчетный знак». Мылом он расплатился за самогон, а вот деньги сунул мне в карман пиджака с формулировкой: «на чай».
— Дожились, скоро в пещеры потопаем жить, вместо денег теперь продуктами обмениваемся, — забурчал старик, вздыхая. — Банк отменили, а их нарком финансов одну букву лишнюю себе в фамилию вставил. Какой он Крестинский к чертям собачьим? Кретиниский если — поверю! Всех бы, собак, перестрелял, сил моих нет!
 
Старик начал расходиться и пошел наливать себе вторую порцию горячительного. Ну а я, воспользовавшись возможностью, по-тихому свалил, чтобы не задохнуться от вони. Оказавшись в коридоре, сунул мыло в авоську. Достал из кармана пиджака купюру, повертел в руках. Знак имел номинал в тридцать рублей, на лицевой стороне красовалась надпись: «ОБЕСПЕЧИВАЕТСЯ ВСЕМ ДОСТОЯНИЕМ РЕСПУБЛИКИ». Интересный, конечно, старик, советскую власть хает, а расчетными знаками пользуется. Как бы то ни было, я сунул первые заработанные деньги поглубже в карман и пошел прочь. Судя по тому, что за самогонку «Хоттабыч» расплатился мылом, эта блекло-зеленая бумажка не имела особой ценности. Ну хоть что-то, уже не с пустыми руками, я-то думал, что в случае с данным заказчиком все будет куда сложнее. А вообще работенка у курьера довольно-таки опасная, успей отставной вояка выпить до моего визита, и я рисковал остаться без головы. Надо бы осторожней в дальнейшем быть.
Выйдя из дома, я направился на новый адрес. Искать долго не пришлось, пока я отыскивал улицу «Хоттабыча», уже проходил мимо нужного мне теперь адреса. Поэтому через пару минут я уже был на месте и остановился у подъезда жилого двухэтажного дома. В отличие от дома старика, эту постройку разборки между военными не затронули. У дверей подъезда стояла пожилая женщина, бабушкой ее назвать не поворачивался язык, хотя по возрасту ей подходило именно это именование. Женщина была ярко накрашена, носила хоть и замызганное, но дорогое платье и, опершись плечом о дверной косяк, томно курила табак через мундштук.
— Вам к кому? — спросила она, завидев, что я пытаюсь найти табличку с номерами квартир.
Понятия не имею, были ли такие в это время, но надо же на что-то ориентироваться.
— Седьмая квартира, — пояснил я.
Она сделала глубокую затяжку, смерила меня взглядом, причем таким, что я почувствовал себя палкой колбасы на витрине рынка. Видимо, удовлетворившись увиденным, она выпустила дым и довольно улыбнулась.
— Новенький?
— Это смотря что вы имеете в виду, я, скорее, старенький, — в ответ улыбнулся я, поняв, что она распознала во мне курьера. — Вы, кажется, бутылочку заказывали?
— Было дело, — продолжила улыбаться она. — Надо же как-то скрашивать одиночество, от него становится жуть как невыносимо.
— Получите-распишитесь
Я вытащил бутылку самогона и вручил женщине. Та сунула руку в зону декольте, и оттуда тотчас появилось несколько свернутых в тугой рулон купюр еще царского образца. Я же, наблюдая за этим действом, с трудом заставил себя отвести от этой самой зоны декольте взгляд. Вот тебе и бабушка, любого дедушку из могилы поднимет.
— А они... работают? — на всякий пожарный уточнил я.
— По-моему это единственное, что еще работает в этом мире, — двусмысленно ответила дама.
Она вручила мне деньги, так же как «Хоттабыч», сунув по разным карманам сумму оплаты и чаевые. На несколько секунд ее лицо замерло всего в нескольких сантиметрах от моего лица, и женщина провела пальцем с аккуратным маникюром мне по груди, от ключицы вниз.
— Приятно, когда мои заказы носит такой красавчик, я когда следующий закажу, принесешь?
Мне, взрослому мужику на шестом десятке, которым я по факту являлся, вдруг захотелось сквозь землю провалиться, чтобы не сгореть от собственной застенчивости. И откуда она взялась, эта робость, блин! Я застенчиво, как подросток, которого застали за интересными делами, закивал, опуская глаза. Хотел я этого или нет, но юношеские гормоны прежнего Нафани подчас брали верх. От дамы я уходил с пустой авоськой и ругаясь на самого себя. В прошлой жизни после таких вот манипуляций со стороны женщины следующим шагом мы бы должны были уже лежать в кровати... а тут? Надо что-то с этим делать, Гришка-то, похоже, девственник!