По встречной (СИ)

Гость посмотрел на меня, — внимательно, пронзительно, но ничего не ответил. Лишь поинтересовался:
— Искали меня, Катюша?
— Да. Приходили намедни двое с автоматами. Обыскивать квартиру побоялись, у нас инфекция. У мамы вирусное воспаление легких.
— Повезло мне, — криво усмехнулся мой раненый, и тут же поморщился от боли: тонкий порез на левой стороне лица едва затянулся. Откинул одеяло и смутился. — А вещи мои где?
— Вещи ваши я постирала и погладила. На рубашке были дыры от пуль, я их заштопала. Пиджак пришлось выбросить. Только вот на рубашке половины пуговиц нет. Они в снегу потерялись.
— Да и черт с ними!.. Достань мой сотовый телефон из кармана дубленки, Катюша. И вещи принеси.
Я послушалась. Нашла в его побитой пулями зимней дубленке сотовый телефон, принесла вещи — чистые, отглаженные.
— Зарядка у тебя есть?
— Кажется, павербанк где-то был, старый совсем…
Я принесла из гостиной павербанк.
Гость подождал, пока вспыхнет экран и принялся что-то печатать в своем дорогом мобильном. Замерев, дождался ответа, а потом что-то прошептал про себя.
— Я там бульон сварила для мамы… если инфекции не боитесь, я вас покормлю… — предложила я, неловко переминаясь с ноги на ногу.
Сказала, и вспыхнула. Залилась краской, как девчонка.
Он внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.
— Неси свой бульон. Только сначала подай мою одежду и помоги подняться, дойти до ванной комнаты. Вода у вас есть?
— У вас пуля застряла в плече… Боюсь, любое передвижение сейчас будет опасным, а купание, — тем более. Так в медицинской энциклопедии написано.
— Не говори ерунды! Это всего лишь царапина! Просто, помоги подняться.
Кое-как я доволокла его до ванной комнаты и оставила одного. Поменяла постельное белье, поспешила на кухню, достала тарелку и нарезала хлеб.
Он вышел из ванной через полчаса. Остановился у входа в кухню. Придерживаясь за стену, прожигал меня пронзительным взглядом.
Заросший трехдневной щетиной, осунувшийся, в расстегнутой белой рубашке, пуговицы от которой потерялись в момент покушения и джинсах — он пугал одним своим видом. Но густая поросль темных волос на груди против воли притягивала взгляд.
— Давайте обратно в постель. Я принесу вам поесть… — понимая, что приютила у себя настоящего хищника, робко предложила я. А внизу живота что-то свело и сладко заныло от его пронзительного взгляда.
— Не надо, я сам.
Он кое-как добрался до стола и рухнул на стул. Его некогда сильные руки дрожали от слабости, на лбу выступил пот, но наш гость, стиснув зубы, сжал в пальцах ложку.
Присев рядом, я пододвинула ему хлеб. Он был жутко голоден (как никак, а провалялся без сознания почти двое суток), а потому ел торопливо, даже поперхнулся и неловко закашлялся.
Я же жадно рассматривала его твердые мускулы под расстегнутой рубашкой. Нет, я видела мужчин, но таких — с идеально очерченными мускулами и прессом — ни разу.
— Вам бы еще полежать… — робко произнесла я, и внезапно поняла, что не знаю, как его зовут.
— Некогда мне лежать, — покачал головой он. — А тебя я не задержу, Катюша. Завтра же уедешь с матерью и сестрой в Россию. Фура, что привезет гуманитарный груз, заберет вас с собой.
— Да кому мы нужны, с больной матерью и без копейки денег?! — в отчаянии всплеснула руками я. Губы задрожали: я ему не верила.
— Если я сказал, что заберут, значит, заберут. Вещи собери с вечера. Фура отходит в пять утра.
— А вы, как же?
— Я справлюсь. Самое страшное уже позади.
Он на миг перестал жевать. Внимательно смотрел мне в глаза, как будто изучал каждую черточку.
— Я найду тебя. Позже. Поняла?
— Для чего?
— Красивая ты больно. Женюсь на тебе, — заулыбался он.
— Жениться не надо. — Вспыхнув, я нервно скомкала край выцветшей скатерти. — А вот если поможете нам отсюда уехать, буду очень благодарна.
— Уедете. — Его карие глаза сверкнули, и стало ясно: кем бы ни был опасный незнакомец, а слов на ветер он не бросает.
Поздним вечером, когда вещи были собраны, а мама и сестра забылись тревожным сном, я принесла ему ужин. Прикрыла плотно дверь, чтобы не мешать родным спать, и поставила перед ним тарелку с жареной картошкой.
 
— Больше нет ничего.
Покачав головой, села на край постели.
— Ты сама-то хоть ела?
Взгляд — пронзительный, внимательный, — скользнул по мне, и сердце отчего-то заколотилось у самого горла. Было в нем что-то такое, от чего у меня по коже бежал холодок. Истинно мужское, настоящее, хищное.
— Ела, конечно.
Соврала. Свою порцию ужина я ему сберегла. Ограничилась дешевым чаем и хлебом, поджаренным в старом тостере.
Он ел с аппетитом. Руки уже не так сильно дрожали, когда он держал вилку. А я смотрела на него, и не могла оторваться. Запах его кожи, трехдневная щетина, расстегнутая рубашка, густая поросль темных волос на груди — все это вызывало во мне непонятный трепет и дикий первобытный страх.
Он доел и аккуратно поставил тарелку на стол.
— Спасибо.
Я поднялась со стула и улыбнулась.
— Не за что. Кажется, вы пошли на поправку.
Уже потянулась за тарелкой, как вдруг он перехватил мою руку. Сжал запястье, и я замерла — ни жива, ни мертва от страха. Как будто рядом с хищником нахожусь, и вот-вот стану добычей. Потянул к себе, а я не сопротивлялась. От его поцелуев — жарких, страстных, — низ живота свело сладкой болью. Желание, — незнакомое и сладкое, — пронзило все тело острой стрелой.
Он уложил меня на простыни. Дернул пояс халата, и тот соскользнул по плечам.
Тяжелая рука гостя властно откинула полы халата в сторону.
Это было неправильно, но я сдавалась.
Все тело охватила лихорадочная дрожь. Я дрожала не от холода. Меня еще никто не ласкал именно так — уверенно, страстно, дерзко и не спрашивая согласия.
Он скинул рубашку. Опомнившись, я попыталась увернуться — но было слишком поздно. Незнакомец ловко уложил меня обратно в подушки и придавил своим телом.
Под ним я вся дрожала. Вдыхала его запах, впитывала его своей кожей, и выгибалась навстречу ласкам, от которых жар разливался все сильнее.
Дыхание сбивалось. Я обхватила руками его шею, стараясь не задеть перебинтованное плечо, и в глазах потемнело. Где-то глубоко внутри полыхнула мысль: «Только бы не проснулись мама и сестра. Только бы не проснулись…» Полыхнула и угасла.
Он что-то бессвязно шептал о моих глазах, но его хриплый шепот терялся в моих тихих всхлипах.
Мягко поцеловав меня в шею, он осторожно опустил меня на подушки.
Я дрожала, как в лихорадке. 
На простыне медленно расплывались пятна крови.
— Черт!.. — выругался он. — Почему же ты не сказала, что тебя нельзя трогать?
На глаза навернулись слезы, и я всхлипнула.
Он втянул мощной грудью воздух. Пытаясь справиться с негодованием, на миг прикрыл глаза. Потом подхватил одеяло, накрыл нас двоих и притянул меня к себе ближе.
— Ну, не плачь, Катюша… — опалил шею его горячий шепот.
Он прижал меня к себе крепче, и стало безумно хорошо. От старого одеяла, от его теплой шероховатой руки, от горячего дыхания в шею…
«Как тебя зовут?» — едва слышно прошептала пересохшими губами я.
«Влад».
«Красивое имя».
«Тебе хоть восемнадцать есть?»
«Двадцать один в апреле исполнится»
Сквозь дремоту почувствовала, как его ответный шепот обжег шею:
«Я найду тебя. Только выберусь отсюда, и сразу найду. Деньги потрать на съемную квартиру и лекарства для матери. На первое время вам хватит».
Мне хотелось спросить, о каких деньгах речь, но сон в его жарких объятиях, таких желанных и сладких, затянул в свои сети раньше, чем я успела задать вопрос.
…В пять утра нас забрала пустая фура, которая привозила гуманитарную помощь.
За незнакомцем прибыл бронированный джип, полный одетых в пятнистую форму головорезов с автоматами. Они уважительно называли его Владом Арсеньевичем, привезли ему новые вещи и заботливо помогли устроиться на заднем сиденье.