Моя. Чужая. Истинная (СИ)

Керук, сколько я себя помню, никогда не называл альфу отцом — ни наедине с ним, ни в разговорах со мной. С одной стороны, я понимала его, ведь ему не было позволено даже жить с альфой в одном доме. Его местом была хибара нашего кузнеца, пожилого волка с мудрыми глазами и тяжелым характером. Неплохой мужчина, но строгий. С другой стороны, я сама никогда не могла позволить себе так грубо общаться с собственным отцом, как Керук. Когда-то я пыталась дерзко отвечать ему в его редкие приезды по делам, вот только за этим неизбежно следовало наказание. И к восемнадцати годам я, наконец, научилась вести себя правильно и благоразумно, но всегда… Всегда находилась причина, чтобы кто-то был мною недоволен.
— Я сбегу на девятые лунные сутки. Подумай, — уговаривает меня младший друг, не понимая, что мне некуда идти. Девушка без защиты — лакомый кусочек разбойников, а у меня ни когтей, ни клыков, чтобы защитить себя.
Керук исчезает так же бесшумно, как и появился. А я все продолжаю смотреть на дом альфы. Спустя время оттуда снова выходит Айлин, невидящим взором глядя перед собой. В это время слева ей наперерез по дорожке идет Марилья, первая жена альфы Райдзена, альфа-самка стаи, главная среди всех волчиц. Ветер доносит до меня ее аромат. Морщусь и отступаю вглубь леса, под защиту раскидистых крон.
От первой, старшей жены альфы Райдзена снова пахнет им. Он продолжает уделять ей свое внимание, несмотря на то, что нашел истинную пару Айлин. И мне понятна боль молодой девушки, явно мечтавшей когда-то о большой и чистой любви. Но ей еще только предстоит узнать, что эта стая — особенная. И в ней не бывает счастливых историй даже у истинных пар. Об этом я знаю не понаслышке…
Подхожу к старому, с покосившейся крышей домишку Марты, наблюдаю за колышущимся пологом у входа. Но ни слова не слышу, будто внутри помещения стоит гробовая тишина. Вот только, когда двое выскакивают из избушки, я делаю шаг назад, упираясь чувствительной кожей спины о жесткую кору клена. Старые дощатые доски от их веса натужно скрипят, порывистый ветер колышет старенькое поношенное платье Марты, и на ее фоне контрастом смотрится одетый с иголочки мужчина. Новые кожаные сапоги, богато украшенная бляшка ремня, чистая рубаха — и не холщовая, а шелковая, словно в насмешку над бедной женщиной.
— Ты будешь молчать, старая! — шипит альфа Райдзен, нависая над невысокой полноватой повитухой, которая мнет свой неопрятный ситец на голове.
— Но, альфа, это же… — воровато оглядывается она по сторонам, понижает тембр голоса.
Весь воздух вокруг них пропитан женским страхом. Густым. Липким. Неприятным.
— Если ты не раскроешь свой рот, никто не узнает, — лицо мужчины наливается кровью, кулаки стискиваются до побелевших костяшек, выдавая не то гнев, не то животных страх.
— Но наш гость… — все пытается что-то сказать Марта, переминается с ноги на ногу.
— Умрет, — жестко произносит, резко осаживая ее речь. — На девятые лунные сутки мы принесем его в жертву Полярному Волку.
— Старейшины не согласятся, вожак, они чтят традиции предков и ни за что не подвергнут опасности верховного. Вы же сами видели его татуировки, — с огненным запалом вещает повитуха.
И в этот момент я испытываю к ней невольное уважение, ведь не каждый готов пойти наперекор альфе. Девятые лунные сутки, где-то я уже слышала это. Пытаюсь вспомнить, какой праздник намечается, а затем застываю. Ежегодная кровавая жертва Полярному Волку, брату богини Селены, жестокому божеству, который дает воинам свирепость в битвах и войнах, прославлявших когда-то наших праотцов в легендах. Но войн не было так давно, что даже пепел осел, растекаясь дымом по нашей плодородной земле, не тревожа своих потомков.
— Эти санитары леса вскоре и сами станут предками, забытой гнусной частью истории, так что забудь об уложении, скоро настанет новая эра, Марта, — улыбается Райдзен холодной и жалящей улыбкой, растягивая губы и демонстрируя зарвавшейся женщине острые опасные клыки, которые не раз вспарывали зазевавшуюся дичь на дикой охоте.
 
Неужели Керук прав, и намечается кровопролитие и свержение многовековых устоев? От этих крамольных мыслей у меня кровь стынет в жилах, не могу от страха и ужаса сдвинуться с места.
В каждом клане волколаков, вербэров (медведей-оборотней) и кицунэ (лисиц) есть свой совет старейшин, которые четко и внимательно следят за тем, чтобы члены стаи не нарушали уложение права, дозволяющее нам вести себя тем или иным образом. Уложение — единственный непреложный закон, который соблюдается еще со времен первых оборотней. В эту минуту я стискиваю челюсти и впервые жалею, что невнимательно слушала старейшину Айко, которая учила всех волчат с самого детства. Как себя дозволено вести внутри стаи, вне стаи и с другими расами.
О чем же сейчас говорят альфа Райдзен и повитуха Марта? Какой закон собирается преступить наш вожак? И чем это грозит всем нам?
Они еще долго смотрят друг другу в глаза, но затем старуха опускает голову, оголяя в беззащитном жесте шею, тем самым отдавая себя на поруки альфе. Он в ответ довольно щерится, а затем разворачивается и уходит по уже знакомой тропинке. Марта сразу же поднимает голову и еще долго смотрит ему вслед. А я… Я гляжу на нее и ее печальное лицо. Никогда не видела ее такой, обычно она черствая, язвительная и холодная. А сейчас, наблюдая со стороны, мне кажется, что возле дома повитухи стоит всеми забытая, покинутая и глубоко несчастная дочь стаи волколаков. У которой груз неподъемной вины на плечах, он тяготит ее, словно заноза в лапе зверя, делая его диким и неуправляемым.
У меня потеют ладошки и заходится ходуном сердце. Внутри все замирает, а я всё продолжаю в ступоре наблюдать за несчастной Мартой. Как вдруг она резко вскидывает голову и словно смотрит в глубину моего нутра сквозь плотные кроны.
— Выходи, Нереа, — глубокий старческий голос звучит устало и обреченно.
Ее лицо выглядит осунувшимся, а поза скорбящей. Я же остаюсь стоять на месте, страшась будущего: того, что последует наказанием за то, что посмела подслушивать чужие разговоры. Боюсь представить, что со мной сотворит бета Свайн, ведь это не просто любой оборотень, я наблюдала за вожаком, а это куда более ужасное преступление в нашей стае. Оттого и не спешу выходить, стою в надежде, что она зовет меня наугад, как это обычно бывает.
— Ты разве не чувствуешь, как сменилось направление ветра? — холодный голос вновь собранной повитухи.
Я облизываю указательный палец, ставлю по ветру и испуганно ахаю. Предательский ветер дует на Марту, привнося мои ароматы ей под самый нос. Не иначе, как сильфиды ветра осерчали на меня. Понуро опускаю голову и выхожу из-под защиты леса. Это единственное место, где мне было комфортно. Иной раз удавалось спрятаться так, что меня не могли найти сутками. Вот только за подобные прятки мне и попадало часто и розгами, и чужими пудовыми кулачищами.
— Сегодня боги природы к тебе не благосклонны. Чем разгневала их? Участвовала с нашими волчатами в кострах? — бурчит повитуха, но не злобно, а таким тоном, словно чисто для порядка, чтобы я не расслаблялась.
Волчатами у нас называли всю молодежь — от совсем крошечных зубастиков до матерых волков, еще не вступивших в военную стезю бойцов.
— Нет, Марта, вы же знаете, что я не… — краснею под ее красноречивым взглядом и снова опускаю глаза под ноги.
Это было жестоко с ее стороны. Она ведь знает, что я — изгой в стае. А костры — это развлечение в конце каждой седмицы для особых, избранных членов стаи. Да и все знают, как мне это претит. Разве можно так уничтожать лес, который дает нам дары свыше?
— Я устала, иди давай, присмотри за пленни… за раненым, я пойду в поселение к старейшинам, сама разберешься, не впервой, — как-то устало вздыхает старуха, кивает мне на избушку и уходит. — Отрабатывай проживание, негодная.
Смотрю удивленно ей вслед. Неужели все настолько плохо? Обычно она дает мне еще и затрещину, а так ее слова прозвучали до того обыденно, что даже не обидно. Отрабатывай проживание… К этому я уже привыкла.