Время жить (трилогия) (СИ)
Бухгалтера не любили за его педантизм и аккуратность, переходящие в занудство, за подчеркнутую отстраненность от теорий и идеологической работы, за то, что он осуществляет контроль над коммерческой деятельностью Союза и особенно за то, что он занимает именно то место рядом с вершиной, достойным которого считает себя почти каждый из "вождей". Для Суорда же такой заместитель был просто незаменим. Бухгалтер, когда надо жесткий и непреклонный, был отличным противовесом не в меру амбициозным деятелям в Центре. Кроме того, он был невероятно работящ, исполнителен, не амбициозен и совершенно не способен на двойную игру.
– Новый отчет из Одиннадцатой провинции, – сообщил Бухгалтер. – Опять резкое падение поступлений.
– А казалось бы, старый, проверенный товарищ, – вздохнул Суорд. – Но давайте не будем делать скоропалительных выводов. Пусть ваши люди проведут расследование и установят, что это – несчастный случай, некомпетентность или…
– Я понял, – кивнул Бухгалтер. – Я возьму это дело под свой контроль. Хотя, по моему первому впечатлению, здесь именно или…
Суорд снова вздохнул. Многие друзья его молодости, занимающие посты в руководстве Союза, недовольны, что их, старых борцов, оттирают на второй план новенькие – быстроглазые и ловкие. Но быстроглазые и ловкие, как правило, честно и безупречно выполняют свои обязанности, а стоит поручить что-то конкретное "старой гвардии", как они тут же все заваливают или, что еще хуже, воспринимают свой пост как кормушку. Надо признать, эти деятели способны только ораторствовать или писать статьи, при этом они выглядят на редкость здравомыслящими и толковыми людьми, а вот к реальным делам их подпускать все-таки не стоит…
Бухгалтер ждал. Он всегда чувствовал, когда беседа окончена, а когда – нет.
– Интересная информация, – сказал Суорд, показывая еще одно донесение. – Кажется, мне надо будет завтра поехать в Столицу.
– Вы успеете вернуться до заседания Центра?
– Постараюсь. Или свяжусь по одному из Столичных терминалов. Если же не получится, проведите его, пожалуйста, за меня.
– Никаких проблем, – сухо улыбнулся Бухгалтер. – С учетом повестки, будет много крику, но мы справимся. В самом крайнем случае, я отложу дебаты по четвертому пункту до вашего возвращения…
Бухгалтер вышел, а Суорд снова застыл, глядя на еле заметные язычки пламени. Да, в Столицу необходимо поехать. Это, конечно, еще не шанс и даже не полшанса, но в его положении не стоит пренебрегать и одной тысячной.
Глава 40. Чувство цели
Сон покинул его и не пожелал возвращаться. Да и попробуй тут снова заснуть, если солнце, жаркое летнее солнце, несмотря на ранний час, уже успело подняться над вершинами деревьев и светит прямо в глаза даже через плотные шторы.
И зачем он выбрал себе комнаты на солнечной стороне? Кажется, это было зимой.
Широко зевнув, он откинул в сторону покрывало и свесил ноги на пол. В эту секунду специальный фотоэлемент должен был зажечь сигнал в комнате для прислуги.
– Светлого пробуждения, Ваше Высочество!
Вот и камердинер, тут как тут. За дверью ждал, что ли?
Еще раз широко зевнув, он встал. Камердинер помог ему скинуть ночную тунику и набросил на плечи халат из приятно прохладного "мокрого" шелка. Ступая по мягкому ковру, в котором ноги утопали почти по щиколотку, он подошел к окну. Камердинер и тут подсуетился, отодвинул шторы и распахнул окно в парк.
И почему летом человек так и норовит проснуться с восходом солнца? Хотя, какой тут восход, вон оно, куда успело вскарабкаться! Светит себе и светит с незамутненно ясного неба.
Сегодня будет жаркий день.
Молитву произнести, что ли? Новому утру и ясному солнцу. Да ну ее! Все равно, никого рядом нет, а камердинер стерпит. И не такое терпел, бывало.
Ладно. Перейдем, пожалуй, сразу к водным процедурам. Камердинер снова забегал, открыл перед ним нужную дверь. Ковер под ногами сменился мягким, чуть пружинящим губчатым пластиком.
Вот он, его персональный зал для омовений. Рай в представлении санитарного врача или ополоумевшего сантехника. Целая дюжина вделанных в пол громадных ванн, почти что мини-бассейнов с бурлящей ароматизированной водой разной температуры и приспособлениями для гидромассажа. Искусственный мини-водопадик. Волноимитатор. Мыльный барабан. С полторы дюжины душей разной интенсивности и режима вдоль стен. И в углу, в отдельной кабинке, три мраморных унитаза разной высоты, но одного и того же нежно-голубого цвета.
Зачем ему столько? Умывальник-то там всего один. Всегда хотел спросить, только не знал, у кого. Для гостей, надо понимать. Д-да…
Сюда бы, в это фаянсово-мраморное великолепие, да парочку девчонок пошустрей для этого… гидромассажа!…
Нет. Нет настроения. Как там говорится? "Настроение нужно только для любви, для битвы оно не годится". Вот его-то у него и нет сегодня, этого настроения. Кто рано встаёт, тот этим… мизантропом стаёт. Ну… тем, у кого вечно морда кислая. И взгляд страдающий.
Какой у него нынче взгляд, страдающий? А, тьма его разберет! Вот морда точно кислая. И волосы дыбом. Ну, это поправимо.
И камердинер опять здесь же. Принял халат и ждет тут весь из себя и готовый к приказам.
– Сегодня только душ, Фруамс.
И ухом не повел. А ведь все понимает, шельма. Ну и ладно. Пусть себе. Уходит.
Теперь можно и процедуры. Посидел немного на каждом из трех голубых унитазов – из принципа, побрызгался под душами, плюхнулся в бассейн, где водичка попрохладнее, постоял под потоками теплого воздуха в сушилке… Хорошее настроение все никак не приходило. Мрачно взял с полочки над умывальником зубную щетку с безукоризненно прямым полосатым столбиком пасты. Вот зараза, и как это ему всегда так ровно удается? Он вон сколько сам пытался – и никак! Учат их там, пасту на щетку намазывать, в какой-нибудь школе камердинеров, что ли?
Он засунул щетку в рот и нажал на кнопку. Та привычно заурчала и зашевелилась, елозя по его зубам.
Нет, не привычно. Что-то в ней было сегодня не так. И вообще, все было не так. И камердинер все время лезет на глаза, хотя обычно внимания на него – не больше, чем на столик у кровати.
Неудачно что-то денек начинается.
Он с отвращением швырнул щетку в умывальник, прополоскал рот специальным составом для укрепления десен и с помощью вездесущего камердинера облачился в банный халат – махровый и пушистый.
– Чашечку туа, ваше высочество?
И стоит уже наготове с подносом. Да уж конечно, как это – после омовения, да без чашечки туа? Дворец, надо понимать, от этого обрушится.
Туа был превосходным. Как всегда. Но каким-то слишком стандартным. Вот в том маленьком кафе, на улице Сияющих Высот, в него, очевидно, добавляли малюсенькую щепотку пряностей, что придавало напитку совершенно особый вкус.
И тут ему захотелось сплюнуть. Первосортным кэтэркорским туа. Прямо на ковер. Воспитание не позволило.
Не будет больше никакого кафе на улице Сияющих Высот. И вообще, кончились его прогулки. Нет уже ни запасной личной карточки, ни лазейки в заборе. Он, принц первого ранга Тви оэро-Кэноэ Кэвирноэрон, отныне пленник во дворце. Как птичка в клетке. Большой-пребольшой и очень золотой клетке. Со всеми удобствами. С решетками и охраной.
Внезапно ему сделалось очень жалко себя. И дернула его нелегкая родиться племянником Императора, по порядку престолонаследия – третьим в очереди! Есть в космофлоте такое понятие – дубль-резерв, резерв резерва. Вот он и есть тот самый дубль-резервист, после двоюродного брата – кронпринца и отца – младшего брата царствующего Императора. И оставаться ему таковым – всю жизнь, даже если нынешний кронпринц сам станет Императором и у него появится хоть дюжина сыновей.
"Имеющий в имени священное сочетание "оэ" да останется навечно в лучах сияния трона". Эк, как загнул! Выучили, зар-разы! А для чего, спрашивается? Кому нужны в наше спокойное время резервные наследники? Заговоры устраивать? Да было бы, из-за чего стараться! Вот дядя-Император, величие из него, конечно, так и прет: не говорит, а вещает, не ходит, а шествует, не ест, а… Ну, и так далее. Вся жизнь – сплошной ритуал, ни дня для самого себя. И работка, что не позавидуешь. Молитва рассвета, молитва заката, церемонии всякие, а в свободное время – указы подписывать, что из Канцелярии Совета Пятнадцати приносят. И что самое паскудное, все эти церемонии и ритуалы давным-давно утратили свой сакральный смысл (ишь, какой термин ввернул!). Ну, простите нас, предки, плохие мы у вас потомки. Что для вас было верой, для нас – привычка. И дурацкая, надо сказать.