Время жить (трилогия) (СИ)

Его привел в себя только писк браслета связи – мать звала его домой ужинать. Он выключил лампу, постарался хоть немного привести в порядок запачканную в пыли одежду и покинул подвал, тщательно поставив на место засов. При тусклом освещении на площадке следы того, что запертую дверь открывали, были совершенно незаметными.
С этого дня и началось его приобщение к тайне. Он приходил в архив почти каждый день, сначала немного крутился среди отцовских сотрудников, а затем украдкой пробирался в подвал, снимал засов, спускался в свое убежище и часами просиживал в нем, все больше погружаясь в мир почти двухвековой давности. Удивительно, но никто из взрослых так и не засек его. Отец постоянно был занят, и ему очень льстило, что сын интересуется его работой. Мать, как всегда, была поглощена ведением хозяйства и активной светской жизнью, а работники архива в эту часть подвалов почти никогда не спускались.
Газета "Новая Жизнь" выходила раз в полдюжины дней, и это облегчало ему скольжение сквозь время, помогая не утонуть в частностях. Когда ему было интересно, он доставал с полки (он уже освоился в подвале и знал, где что лежит) подшивку "Государственной Газеты", такой же официальной, как и в его время, но намного менее официозной, и находил там важные подробности.
Он читал о том, какой огромный интерес вызвало предстоящее Всенародное Совещание. Он следил за тем, как выдвигали и выбирали делегатов провинции и министерства, находил в "Новой Жизни" подборки писем-наказов, иногда наивных, иногда деловых, а порой, настолько радикальных, что у него перехватывало дух. Он возмущался, читая, как власти проводят нужных им людей, радовался победам общественности и огорчался поражениям, а затем, как, наверное, и те, кто брал в руки эту газету два века назад, от корки до корки проштудировал стенограммы открывшегося Совещания.
После Всенародного Совещания, которое оставило у него впечатление всенародного плача о наболевшем (многое он мог бы повторить слово в слово и сейчас, чего-то не понял, что-то вызвало у него грустную усмешку – нам бы ваши проблемы), события понеслись кувырком. Совет Пятнадцати постановил избрать половину членов Большого Совета всенародным голосованием и принял закон о самостоятельности предприятий (он мало, что в нем понял, уяснив лишь, что предприятиям дали свободу в принятии хозяйственных решений, "Новая Жизнь" его хвалила и называла прогрессивным). Наконец, гражданам в духе того же развития инициативы было разрешено основывать мелкие предприятия и товарищества (на этом он застопорился на целый день, но в конце концов разобрался, что это такое. Идея ему понравилась.).
Общественная жизнь в то время, кажется, просто бурлила. На каком-то заводе рабочие, в силу того же закона о самостоятельности, сами избрали себе директора. Откуда-то появилось множество мелких предприятий, о которых "Государственная Газета" немного недоуменно говорила, что они слишком активно занялись торговлей в ущерб производству. В "Новой Жизни" начали печатать различные разоблачительные материалы о деятелях прошлого (большинство имен было ему известно по урокам истории) и о преступлениях, совершенных в те годы, когда Кронтэей управляли военные (тогда это были относительно недавние события). Государство сотрясали многочисленные митинги и демонстрации. Там кипели страсти, вещали только что выдвинувшиеся народные трибуны, а массы требовали, чтобы Большой Совет целиком состоял из народных избранников.
Тогда же он впервые встретил имя Тинкоу. Будущий великий диктатор и Спаситель Нации в то время был космофлотовским маршалом и возглавлял одно из управлений в военном министерстве. На каком-то совещании он очень резко выступил против перемен и призвал Совет Пятнадцати немедленно прекратить потакание крамоле и остановить развал державы.
Но Совет Пятнадцати не прислушался к его призывам, похожим на требования. В конце концов, он был вынужден уступить волне митингов и отказался от первоначального намерения самому назначать половину членов Большого Совета. В "Новой Жизни" появилось очень много статей, где говорилось, какие законы нужно срочно принять и какие экономические преобразования совершить.
 
Прошли, прокатились, как снежная лавина, выборы, и вот он уже с замиранием сердца читал репортаж о торжественном открытии работы избранного Большого Совета. Открытие началось со скандала: часть депутатов отказалась встать при появлении Председателя Совета Пятнадцати, и "Новая Жизнь" назвала это высшим проявлением свободы и демократии.
Большой Совет начал работу, и всеобщие восторги несколько поутихли. Он по-прежнему читал речи депутатов; на митингах и демонстрациях требовали уже ответственного перед народом правительства, но даже на страницах безусловно поддерживающей перемены "Новой Жизни" появились нотки разочарования. Депутаты примерно поровну разделились на радикалов и консерваторов. Они проводили дни заседаний, произнося речи и ругая друг друга, но дело так и не продвигалось вперед. На митингах стало больше криков и эмоций. На них все чаще выступали люди, которых даже "Новая Жизнь" называла безответственными болтунами и демагогами. Провинции требовали – и добились – большей самостоятельности, которая обернулась бесконтрольностью губернаторов, а в некоторых из них появились движения, требующие полной независимости от Метрополии.
В экономике перемены тоже пока не приносили ожидаемых результатов. Директора получивших свободу предприятий использовали ее для злоупотреблений, а многочисленные частные фирмы ударились в спекуляцию. Начали появляться недоуменные, а затем и гневные статьи о развале нужных государству заводов и институтов. Кто-то очень сильно разбогател, но большинство только обеднело.
Кажется, все общество встало в оппозицию Совету Пятнадцати. Его ругали за половинчатость и непоследовательность решений, за бессилие и неумение навести порядок, за разгул преступности и растущие цены. Где-то поблизости постоянно маячил Тинкоу, ставший вождем самых крайних, самых крикливых и злобных консерваторов, больше всего критикующих власть за ее бессилие, и негодующих, из-за того что она потакает охватившей общество страсти к обогащению любой ценой, ведущей к развалу государства. "Новая Жизнь" постоянно смеялась над его вопиющей отсталостью, тупой агрессивностью и примитивностью его суждений, возмущалась, что он по-прежнему продолжает занимать официальный пост, и требовала, чтобы правительство уволило его или же чтобы он ушел со службы сам, раз уж превратился в публичного политика.
Чем ближе становилось Великое Восстание, тем больше росло его недоумение. Да, перемены оказались не такими, как хотелось. Газеты возмущенно писали о перебоях с товарами, спекуляции и произволе, не виданных в прежние времена. Но правительство, половинчато и нерешительно, но продолжало двигаться прежним путем, понемногу уступая под давлением митингов и демонстраций. Кто и зачем мог против него восставать? Тинкоу со своими приверженцами, судя по публикациям в газете, не пользовался особой популярностью. Это была всего лишь одна из многих крикливых кучек.
История Великого Восстания имела две версии – официальную и неофициальную. Официальная история, наверно, с большим удовольствием не упоминала бы о нем вообще, но развалины в двух шагах от Столицы скрыть было нельзя, и она невнятно говорила о неких заговорщиках, устроивших бунт и подорвавших ядерные заряды, когда их затея провалилась. Неофициальная версия гласила о смелых революционерах, поднявших народ на выступление, закончившееся ядерным ударом по восставшей Столице.
Обе версии оказались ложью. Последние полгода перед Восстанием стали временем нарастающего хаоса. Создавалось впечатление, что люди вообще перестали работать, а только митинговали, спекулировали и ругали правительство, словно стараясь за один год компенсировать столетия молчания и подчинения. Попытки полиции навести порядок вызывали яростные протесты общественности и призывы защитить дело свободы от насилия над личностью. Перебои с продовольствием становились все более явными, начали поговаривать о введении карточек (для него карточки были привычной с детства картиной, хотя его семьи эти ограничения непосредственно не слишком касались. Он в свое время даже в очередной раз удивился, узнав, что два века назад как-то обходились без них).