Уходим завтра в море

— А как его зовут? — спросил Бунчиков.
— Этого я вам пока не скажу, так как решение еще не утверждено. Но корабль будет. Корабль, на который вы войдете хозяевами и на котором каждый получит по боевому расписанию свое место. Есть еще одно решение, — добавил Горич, — не менее радостное. Как только окончится война, будет поднят вопрос о переводе нашего училища к морю.
— К морю?!
— Да. Ведь наше училище было создано во время тяжелой войны, когда на побережье не было безопасного места. Война кончится — и для нас будет построено великолепное здание в Севастополе или в Одессе. Тогда уже вам не придется встречаться радостно с морем весной и с горечью покидать его осенью. Вот и все. Мне остается отметить, что я могу доложить адмиралу: за все время пребывания на флоте ни один из вас не опорочил чести училища, не совершил проступка, не был наказан. Об этом вы тоже сможете сообщить вашим товарищам в лагере. А теперь собирайте вещи. Поезд идет через три часа.
Через два часа мы, распрощавшись с командиром и с матросами «Камы», пошли на вокзал. День был солнечный, теплый, но на душе у меня было пасмурно. Мне не хотелось уезжать с флота, расставаться с подвесной койкой на «Каме», с ее широкими палубами, с бухтой, в которую то и дело приходили корабли с моря. Я знал, что мои товарищи чувствуют то же самое.
Каждый из нас, побывав на море, выбрал будущую морскую специальность. Если мы с Фролом решили не изменять катерам, то Авдеенко, Поприкашвили и Бунчиков твердо решили стать подводниками, а Юра — минером. Наш выход в море и рассказы Зыбцева увлекли Юру, и он решил стать минером, а впоследствии, может быть, и командиром корабля, как лейтенант Зыбцев.
Мы уходили все дальше и дальше от порта. Некоторое время я видел высокие мачты «Камы» над крышами, потом и они исчезли. Только гудки напоминали о существовании порта.
Мы уже подходили к вокзалу, когда на перекрестке нам преградила путь медленно двигавшаяся процессия. Несколько матросов несли венки из роз и пальмовых листьев, другие — ордена на подушках. Оркестр играл траурный марш. На большой грузовой машине с опущенными бортами на пальмовых листьях стояли три гроба. Две бескозырки — на двух гробах по бокам; на среднем лежала офицерская фуражка под белым чехлом, с золотым «крабом». Позади шли офицеры. Матросы с винтовками на плечах завершали процессию.
Мы стояли, ошеломленные и подавленные. Мимо нас проходила смерть, ворвавшаяся в этот солнечный, яркий день черной тенью.
— Кого хороните? — спросил тихо Сурков у одного из офицеров.
— Лейтенанта Зыбцева с соединения траления и двух его матросов…
* * *
Юра смотрел в окно на убегавшее от нас море. Он молчал. Да и все молчали. Не хотелось ни о чем говорить. За один день мы успели полюбить славного лейтенанта, так скромно и просто рассказывавшего об удивительных делах своего корабля. Перед глазами так и стояло простое, хорошее лицо Зыбцева с небольшой русой бородкой и голубыми глазами. Никак не верилось, что это он, Зыбцев, лежал там, среди роз и пальмовых листьев, прихлопнутый крышкой гроба, под фуражкой, которую он больше никогда не наденет. Я вспомнил его ответ, когда Юра спросил, возьмет ли нас Зыбцев на боевое траление. Он ответил: «Нет, не возьму».
Горич и Сурков тихо разговаривали в своем отделении.
Юра, отойдя от окна, за которым темнело, сказал:
— А я все-таки пойду на тральщики.
  
Глава седьмая
 
НОВЫЙ УЧЕБНЫЙ ГОД
 
 
 
Выйдем на рассвете, утром рано
 
На просторы голубых дорог
 
И пойдем в моря и океаны,
 
Может быть, на очень долгий срок.
 
 
 
Наши адмиралы,
 
Флагманы бывалые,
 
Нас поведут сквозь штормы и туман.
 
Мы в море закалимся,
 
Насквозь все просолимся,
 
Нам лучшим другом будет океан…
 
 
— Чище, чище! — наставлял Фрол. — Слова лучше выговаривайте, чеканьте, чеканьте! Чтобы за двадцать кабельтовое было слышно!
 
И мы «чеканили» так, что, наверное, нашу песню слышали даже в далекой деревне за горой:
 
 
Вот настало утро долгожданное.
 
На своем любимом корабле
 
Мы, пройдя моря и океаны,
 
Приближаемся к родной земле.
 
Повсюду побывали,
 
Мы много повидали
 
И городов, и рейдов, и людей.
 
Но где бы мы ни были,
 
Нигде не находили
 
Земли мы краше Родины своей.
 
 
— Реже, реже! — командовал Фрол, и мы запевали последний куплет:
 
 
Если же захочет гость незваный
 
К нам на нашу землю заглянуть,
 
Встретим его в море, в океане,
 
И ему на дно укажем путь.
 
 
 
Мы флоту свято служим,
 
Мы с морем крепко дружим
 
Нахимовскою дружбою большой.
 
Мы стали крепче стали,
 
Родной, любимый Сталин,
 
Всегда готовы мы на смертный бой!
 
 
Николай Николаевич Сурков одобрил песню. Одобрил ее и Кудряшов. Слова сочинил Юра, музыку подобрал Олег — и они были очень горды, что их песню поет все училище.
По приезде в лагерь мы не имели ни минуты покоя. Не побывавшие на флоте воспитанники осаждали нас просьбами: «Расскажите, что повидали, на чем плавали, далеко ли ходили».
Фрол охотно рассказывал: «когда мы вышли на позицию на подводной лодке…» (хотя мы вовсе не выходили на позицию, а свое подводное «крещение» получили на рейде, в двух шагах от бухты и берега), «когда мы затралили магнитную мину…» (хотя мина была не магнитная, и ни мы, ни тральщик, на котором мы находились, ее не затраливали, а просто она оборвалась и блуждала под берегом); дальше следовали рассказы о том, как мы чуть было не взорвались и как лодка наша лежала на грунте. Таков уж был Фрол — любил все приукрасить, «потравить», как говорится на флоте. Послушав однажды рассказы Фрола (Фрол не смущался «травить» даже при воспитателях, поясняя, что этим самым он завлекает не нюхавших флота и моря, чтобы они покрепче и позлее учились и обязательно на будущее лето поехали с нами на флот), Кудряшов сказал:
— А почему бы нам не издавать рукописный журнал? Каждый из вас может написать, о том, что он видел на флоте. Можно писать в прозе и в стихах.
Кудряшов сам немного писал. Фрол говорил, что видел в «Красном флоте» статью о нашем училище, которая была подписана «Ст. лейтенант Кудряшов», и что Кудряшов составляет «Историю Нахимовского училища».
— Журнал наш будет выходить по мере накопления материала, — продолжал Кудряшов, — и я охотно помогу тем, кто захочет попробовать свои силы. Что касается обложки и иллюстраций, то, я думаю, за этим дело не станет. У нас есть Рындин; Авдеенко тоже рисует неплохо; найдутся еще художники.
— А как будет называться журнал? — спросил Фрол.
— «Уходим завтра в море». Впрочем, названия я вам не навязываю. Может быть, кто-нибудь предложит лучшее, мы обсудим и примем.
— Нет, мне нравится «Уходим завтра в море»! — одобрил Фрол. — Кит нарисует нам катер… торпедный катер, который уходит в море!
— А почему катер? — спросил Илюша. Почему не подводную лодку?
— Да, почему не подводную лодку? — поддержал Илюшу Авдеенко.
— Тральщик, — предложил Юра.
— Эсминец! — перебил Забегалов.
— Крейсер! — посоветовал Гордеенко.
— Тогда уж лучше линкор! — предложил Бунчиков.