Рассказы (ЛП)

Ухмыляясь, я отдаю стакан ей.
— Вот, держи, и чтоб до дна.
Скривив лицо, она берёт стакан, держит его какое-то время на вытянутой руке, а затем ставит на барную стойку и отталкивает подальше от себя:
— Боже!
Остальные посетители смеются над ней. Похоже, она только сейчас поняла, что в этом баре её популярность ничего не значит.
Она смотрит по сторонам, но телохранителей нигде нет. Я снова вижу страх на её лице, хотя она и пытается сделать вид, что совсем не напугана. Она отходит подальше от меня, к другому концу барной стойки. Она шагает грациозно и уверенно, как танцовщица. Ей приходится поддерживать себя в хорошей форме, чтобы выступать на сцене. Но когда я закончу с ней, она уже не будет так ходить. Она будет запинаться и хромать — может быть, будет ещё истекать кровью, ведь у неё внутри побывает мистер Толстый Хрен. Но танцевать она точно больше не сможет. Каждый её шаг будет наполнен болью и будет служить напоминанием о былом притворстве и о том, как она столкнулась с жестокой реальностью.
А что если вырезать ей коленные чашечки, обработать раны жидкостью для зажигалок и поджечь, а кровь использовать как смазку для её дырок?
Сможет ли она после такого жить на протезах?
Она смотрит на меня с безопасного, как ей кажется, расстояния — от другого конца стойки.
— Сколько у тебя? Меня интересует длина, — спрашивает она с притворной смелостью.
— Члена или руки?
Она моргает.
— Член два фута, рука — четыре. Рукой можно глубже забраться. Я могу там внутри всё прощупать, даже матку, могу достать пальцами до тех штук по бокам, в которых растут дети. Ни с чем такое не сравнится, малышка.
Похоже, её сейчас стошнит, она пытается что-то сказать. Она явно хочет поскорее убраться отсюда, но телохранители куда-то пропали, до двери далеко, и похоже, что она застряла тут одна и надолго, так что придётся смириться с этим.
Вокруг уже собралась целая толпа. Мамаша, Зик, мистер Толстый Хрен и Кабан. Ещё подошли Джинджер и Лиз. В воздухе чувствуется какой-то животный запах. Страсть. Похоть. Посетители требуют жертв.
Посетителям всегда мало, разве нет?
Я выпиваю напиток из её стакана — тот самый, с каплями спермы, и делаю шаг в сторону. Теперь к ней подходит Кабан:
— Один вопрос, — говорит он. — Как ты думаешь, можно ли заниматься сексом без любви?
Похоже, он так и не узнал её.
Она с нескрываемым ужасом смотрит на его длинный, похожий на кнут член, и нерешительно качает головой. Её голос разом стал тоненьким, как у девчонки, и испуганным.
— Нет, — пытается соврать она.
— Любовь — это пустая трата времени, — отвечает он. — А секс — это просто секс. — Он ухмыляется, а затем, фыркнув, демонстрирует ей свой член. И только сейчас я понимаю, что он тоже узнал её. Ведь он только что процитировал фразу из её автобиографии.
И теперь ей страшно не на шутку.
Иногда Бар Уродов поражает даже меня.
Она срывается с места по направлению к выходу. Но на её пути встаёт Мамаша.
Я небрежно киваю в сторону члена Кабана:
— Он хорош, сама увидишь, — говорю я.
— Выпустите меня отсюда! — она пытается обойти Мамашу, но Мамаша делает шаг в сторону и снова преграждает ей выход.
— Хочешь ещё выпить? — Я изо всех сил пытаюсь сдержать смех.
— Я хочу уйти отсюда!
— А зачем ты тогда сюда пришла?
Она смотрит на меня и ничего не отвечает. В баре она разговаривала только со мной, и похоже, ей кажется, что между нами возникла какая-то связь. Ей кажется, что я чувствую свою вину перед ней, ведь я смотрю ей прямо в глаза. Но она пока даже не догадывается, в какое дерьмо вляпалась.
Я поглаживаю свой член:
— Я займусь тобой, — говорю я ей. — Даже могу сделать тебе больно, если захочешь.
— Выпустите меня!
— Нет.
Мой краткий отказ ошеломил её. Не помню, были ли её губы накрашены, когда она пришла сюда? Сейчас на них нет ни следа помады. Губы у неё сухие и тонкие. А левый глаз уже начинает дёргаться.
— Да ты не знаешь, с кем связался! — говорит она. — Меня будет искать много людей. Целая толпа! Ты не знаешь, кто я такая!..
 
— Да знаю я, кто ты, — отвечаю я.
Она молча уставилась на меня. Лицо её побледнело, теперь оно больше напоминает личико фарфоровой куклы.
— Ну, пошли.
Я беру её за руку. Рука у неё мягкая, тонкая, можно прощупать каждую косточку. Тащу её к двери, ведущей в заднюю комнату.
— У меня… У меня месячные! — снова пытается соврать она.
Я усмехаюсь:
— Чем больше будет крови, тем лучше.
— О боже… О боже… О боже… — она начинает плакать. Вся трясётся от страха. Размазывает тушь по лицу. Шмыгает носом. Теперь она уже не похожа на поп-звезду.
— Прошу вас… — всхлипывая, она начинает умолять меня отпустить её.
А я тащу её в заднюю комнату.
Там есть кровать с водяным матрасом, наполненным спермой, кровью, мочой и плацентой. Но я веду её не к кровати, а к столу. Закрепляю её руки и ноги в кожаные петли. Её тело такое безвольное и податливое, что я могу делать с ней всё, что захочу. Она смотрит по сторонам, видит вокруг кости, мёртвых младенцев и животных, разные приспособления. Вряд ли она осознаёт, что происходит. Она нерешительно прикасается к липкой стене, медленно кладёт палец в рот, пока я пристёгиваю её ремнями. И вот её уже тошнит. Она сплёвывает слюну, пытаясь сдержать рвоту. Лиз подходит к ней и слизывает слюну с её рта и подбородка.
Она сопротивляется, извивается, и Лиз бьёт её по лицу. Пять раз. Быстро.
Игра начинается.
Певичка смотрит на меня, открыв рот. По её лицу стекают слёзы и кровь — у неё разбит нос.
— Сожми руку в кулак, — приказываю я.
Она делает то, что я сказал. Сжимает кулак. Джинджер садится на кулак и медленно скользит по её руке вниз — она уже вся мокрая. Певичка инстинктивно пытается отдёрнуть руку, она орёт от отвращения, пытаясь стряхнуть Джинджер, но пизда Джинджер — как стальной капкан, который так просто не разожмёшь. Она вертится на руке певички и вскрикивает каждый раз, когда приближается к оргазму.
— Убери её! — орёт певичка. — Убери её!
Но Джинджер ещё не закончила. В выделениях, стекающих по руке певички, появилась кровь.
Не могу сказать точно, чья это кровь — Джинджер или певички.
Кабан подходит поближе. Он сжимает свой член и начинает лупить им певичку по груди.
Она кричит. Кричит скорее от страха, нежели от боли. Хотя какая разница.
Джинджер уже слезла с кулака. По руке певички стекает кровь, а на груди уже появляются синяки.
Все хотят принять в этом участие, все посетители бара. Я не жадный, я люблю делиться, но рот певички никому не отдам. Я заслужил такое право. Я говорю об этом всем, и никто не возражает. Зик держит её голову, пока я открываю ей рот. Она уже не кричит — похоже, теряет сознание, но мне всё равно. Это не помешает мне сделать то, что я задумал. У неё во рту ещё остались осколки зубов — и я выбиваю их все. Её рот полон крови, как я люблю. Она приходит в себя, её снова тошнит. А я расстёгиваю брюки, достаю член и заталкиваю ей в рот.
Из её рта брызжет кровь, и Лиз подходит поближе — ей нравится купаться в брызгах крови.
Внезапно я понимаю, что всё зашло слишком далеко. Девчонка не выживет. Я хотел, чтобы она изменилась, стала другой, но я не хотел убивать её. Теперь уже поздно, назад пути нет, и раз уж так получилось — то так тому и быть. Или ты знаменитость, или тебя никто знать не знает. Третьего не дано.
Все, кто находится сейчас в задней комнате бара, согласны с этим.
Мы не торопимся, и певичка всё ещё жива — гораздо дольше, чем я ожидал. Но вот мы её и прикончили, и к этому моменту от её тела уже мало что осталось.
 
А то, что осталось, сбрасывается в общую кучу отходов.
Мы отмечаем это дело алкоголем.
Позднее к нам явились официальные представители закона — их закона. Они искали свою певичку. Но — нет, офицеры, к нам такая не заходила. Дайте-ка ещё раз взглянуть на фото. Не, мы таких точно здесь не видели. Эй, ребята, никто из вас случайно не видал эту фифу в нашем баре?