Ненавидь меня (ЛП)
В следующее мгновение я вижу, что мой пистолет наготове, а мужчина трясется, подняв руки вверх. Я бросаю кредитку на стойку. "Просто снимите с нее три тысячи, это с лихвой покроет расходы".
Он смотрит на карточку, как на тикающую бомбу, и заикается: "Я… я не могу… я должен прозвонить каждый товар".
"Господи, мать твою", — простонал я, вытаскивая из бумажника пачку сотен, по крайней мере, пару тысяч, и бросая ее на прилавок. Затем я бросаю все обратно в корзину, карточку и все остальное, засовываю мольберт и холсты под мышку и ухожу, пока не убил кого-нибудь на хрен.
Хотя хозяин магазина, наверное, поблагодарил бы меня за то, что я надрал его некомпетентную задницу.
Вернувшись в сарай, я почувствовал восхитительный запах, наполнивший комнату. Мое сердце упало, когда я увидел, что Эффи готовит на дровяной печи, в крошечных шортах, которые были почти полностью скрыты под длинным джемпером. На заднем плане играла тихая музыка, и она слегка покачивалась, вряд ли она осознавала, что делает это.
Я застыл в дверном проеме, наблюдая за ней, она хорошо выглядит здесь. Как будто она всегда была предназначена для спокойной жизни. Она начинает напевать в лопаточку, и мое сердце сжимается и разжимается, когда я понимаю, почему она так хорошо выглядит. Это потому, что она счастлива.
Меня завораживают ее бедра, раскачивающиеся взад-вперед, задирающие свитер и открывающие вид на ее идеальную задницу в крошечных черных шортах. Она крутит в руках микрофон-лопатку и вскакивает с криком, увидев меня.
"Черт возьми, Финнеас!" Ее рука сжимает грудь, словно она пытается удержать сердце, чтобы оно не выскочило из груди. "Ты меня до смерти напугал". Я поднимаю бровь, и она оглядывается.
"Что ты готовишь?"
" Хаш на завтрак", — говорит она, все еще дуясь и скрещивая руки.
"Пахнет вкусно". Я направляюсь прямо к лестнице, пока она не начала задавать вопросы о том, что у меня в руках.
Я устанавливаю мольберт у заднего окна, чувствуя себя так, будто слышал, как художники говорят о естественном освещении или еще о какой-то ерунде. Здесь не так много места под карнизом, но достаточно, чтобы встать посередине. Я отодвигаю одну из прикроватных тумбочек и кладу в ящик все купленные краски и кисти. Отхожу назад, смотрю на обстановку и понимаю, что чего-то не хватает.
Щелкнуло, и я поспешил вниз по лестнице. На ходу я зову Эффи: "Не ходи наверх".
Моя первая остановка — гараж, но там пусто. К счастью, я нахожу то, что ищу, в большом доме. Когда я возвращаюсь в сарай, Эффи внизу нет. Конечно, нет.
Я сказал ей не делать ничего, и, видимо, она именно так и поступила. Я должен был догадаться.
Я поднимаюсь по ступенькам и вижу, что она смотрит на мольберт и холст, ящик с красками открыт. Она играет с длинным рукавом своего джемпера, и я не могу разглядеть ее лицо с этого ракурса. Она услышала меня и повернулась. У меня свело живот, когда я увидел слезы в ее глазах.
"Она еще не была готова", — защищаюсь я, ставя рядом с ней найденный табурет.
"Это… это для меня?" Ее голос дрожит, а нижняя губа вздрагивает. Ее глаза такие грустные и тяжелые, что я не могу удержаться от того, чтобы не обхватить руками ее напряженное тело.
"Прости, я не знал, что это может тебя огорчить. Я избавлюсь от…"
"Нет!" Она отшатывается назад, но продолжает сжимать кулаки у моей груди. "Нет, пожалуйста, не надо. Мне не грустно".
Я смахнул большим пальцем слезу с уголка ее глаза. "Принцесса, ты плачешь".
Ее рот растягивается в маленькую улыбку. "Я просто удивлена, вот и все". Она вытирает глаза и смотрит на меня теплым взглядом. "Я люблю это. Обещаю."
Я прикусываю щеку, чувствуя огромное облегчение от того, что могу взять ее на руки и покружить. Я не умею дарить подарки. Черт, да я вообще не даритель. И я не думаю, что когда-либо заставлял кого-либо плакать, кроме слез страха за свою жизнь.
"О, есть еще кое-что", — быстро говорю я, вспомнив о кармане пальто. Она поджимает губы, сдерживая улыбку, смотрит на меня, и я на время забываю свое собственное чертово имя. Я достаю из кармана подсолнух и — "Черт, он весь завял".
Я засовываю раздавленный цветок обратно в пальто, чувствуя себя идиотом. Кто кладет нежный цветок в карман? Боже, я безнадежен в этом деле.
Но она останавливает меня и берет стебель из моей руки. "Спасибо, Финн".
"Я проехал мимо множества цветов по дороге, я могу вернуться и взять еще один".
"Финн, может, ты успокоишься?" Мои глаза сверкнули на нее. "Ты единственный человек, которого я знаю, который больше расстраивается, даря кому-то цветок, чем избавляясь от тела".
Я сухо смеюсь. "Ну да…"
"Подсолнухи — мои вторые любимые". Она с улыбкой смотрит на желтые лепестки.
"Правда? А какие твои любимые?" Я убираю прядь волос с ее шеи и накручиваю ее на палец.
"Водяные лилии". Черт. Тепло пробегает по позвоночнику и скапливается в животе. У меня, блядь, грудь болит от того, что она произнесла эти два слова. Я хочу только одного: подхватить ее на руки и бросить на кровать. Остаться там на весь день, трахаться до тех пор, пока мы не потеряем счет времени и пространству, и все, что я буду знать, это каждый сантиметр ее тела, каждую нотку ее сладкого запаха.
Но я вспоминаю прошлую ночь и то, как она не пустила меня в свою постель, и решаю, что лучше не испытывать судьбу. Особенно сейчас, когда она смотрит на меня так, словно я ей не только не противен, но, возможно, даже нравлюсь.
"Развлекайся, принцесса". Я беру ее за бедро, целую в лоб и ухожу, пока не потерял способность контролировать свои самые темные порывы.
"Папа звонил", — говорит она, когда я отстраняюсь, и у меня мурашки бегут по коже при мысли об этом ублюдке. "Он хочет, чтобы мы пошли на благотворительный вечер в детскую больницу на следующей неделе. Там будет губернатор, и он хочет выступить единым фронтом".
В голове промелькнули воспоминания о последнем совместном посещении гала-концерта, и я улыбнулся. "Ты приглашаешь меня на свидание, Эф?"
Она перекатывает стебель подсолнуха между пальцами. "Наверное".
"Ты хочешь, чтобы я был твоим парнем? Немного конфет на руках, чтобы похвастаться", — поддразниваю я.
"Ну, ты же мой муж". Она поглаживает меня по груди и улыбается. "Помнишь?"
И, черт возьми, эти несколько слов чуть не поставили меня на колени.
Я лежу на диване и смотрю в потолок, закинув руку за голову. Я слушаю, как в печке потрескивает пепел, создавая слабое оранжевое свечение, в то время как остальная часть комнаты погружена в темноту.
Эффи легла спать несколько часов назад после того, как весь день рисовала. Хотелось бы обвинить ее в том, что она не может спать на мягком диване подо мной, но я знаю, что это не так. Это женщина наверху, свернувшаяся калачиком под одеялом. Я представляю ее, завернутую в белые простыни, и готов поспорить, что при свете луны она была бы похожа на водяную лилию с серебристо-белыми лепестками.
Я не знаю, что делать дальше. Нас ничто не разлучает. Ни семейное соперничество, ни ограбление, ни жених или брак по расчету. Только грехи нашего прошлого.
Она моя по закону, но не по душе. Не полностью. Еще нет.
Она пробыла в озере несколько драгоценных мгновений. Я чувствовал, как она распахивается, позволяя частичкам своей души выплывать ко мне, доверяя мне поймать их. Она хотела быть уничтоженной так же сильно, как я хотел быть поглощенным.
Я вздрогнул от звука шагов наверху. Я внимательно прислушался, не пошла ли она в туалет. Нет.