Ненавидь меня (ЛП)

Руки холодеют при мысли о холодном металле пистолета.1 Я слышала, как люди моего отца и мои братья рассказывали о том, как в них стреляли. Вы не всегда чувствуете это так, как думаете. Тело реагирует так быстро, накачиваясь адреналином и впадая в шок, что ты замечаешь все, кроме боли.
Запаха пороха.
Звука удара вашего тела об пол.
Тепла льющейся крови, когда тело остывает.
Но иногда, говорят, все, что вы можете чувствовать, — это боль. Горячую, обжигающую, сводящую с ума боль.
Когда дуло пистолета уперлось мне в позвоночник, я задумалась о том, что я почувствую, когда он наконец выстрелит в меня. Я подумала о месте, которое он выбрал, и решила, что, возможно, мне удастся избежать и того, и другого. Он избавил меня от этой любезности, убив одним выстрелом.
Команды сейчас нет, наверное, где-то решают, стоит ли вообще выполнять эту работу после того, как я ее еще больше испортила. И я оставлена в одиночестве думать о том, как близка была моя смерть, как я разрушила единственную работу, которую доверил мне отец, и как…
Резкий стук в дверь выбивает меня из колеи.
Я вскакиваю с дивана и иду к двери, привставая на носочки, чтобы посмотреть в глазок. Весь воздух из моих легких выходит, и меня охватывает паника.
Хадсон.
Его волосы не так аккуратны, как обычно, а вокруг глаз темные круги. Воротник его пальто расстегнут с одной стороны, а рубашка расстегнута.
У него нет причин быть здесь. Никаких. Он даже не должен знать об этой квартире.
"Эффи, открой дверь". Он пьяно бормочет и опирается предплечьем о дверь, заглядывая в глазок, как попугай, который вертит головой. "Я должен извиниться", — пролепетал он, и это прозвучало так, будто мне нужен апауль.
Господи, да он пьян.
Он отступает от двери и закрывает рот рукой. "Кажется, меня сейчас стошнит…" Он начинает пятиться, и я распахиваю дверь.
"Ладно, заходи, я отведу тебя в туалет…" Мои слова захлебываются, когда он обхватывает меня своими мясистыми руками за шею и заталкивает обратно в квартиру.
От него не осталось и намека на алкоголь, когда он прижимается своим носом к моему и рычит мне в лицо: "Ты, блядь, шлюха". Слова звучат четко и ясно.
"Хаад…" Я не успеваю вдохнуть воздух, не говоря уже о словах, как он прижимает меня к себе еще сильнее и с лязгом захлопывает дверь. Паника ползет по моему телу, как тысяча булавочных уколов, требуя, чтобы я реагировала, боролась, что-то делала. Но все мысли перекрываются ноющей борьбой легких за воздух и ощущением его хватки, сжимающей мою глотку.
Он бросает меня на пол, и мои колени скользят по дереву, рассекая кожу. Но наконец-то я снова могу дышать, пусть и рваными, болезненными вздохами. Локоть болит в том месте, где он разбил при падении.
" Ты узнаешь это?" Рядом с моей головой приземляется клубок ткани, и я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.
Это нижнее белье, которое Финн сорвал с меня в "Персике".
"Если тебе трудно вспомнить, я могу показать тебе видео, чтобы освежить твою память. Оно пришло в немаркированной посылке, но я уверен, что мы все знаем, от кого оно". Черт. Это плохо. Очень плохо. В моей голове пронеслись грязные картинки того, что Финн заставил меня сделать и что он со мной сделал. Если Хадсон увидит хотя бы несколько секунд из того, что произошло…
Мой пульс так громко бьется, что кровь приливает к ушам. Он поднимает меня с пола за волосы. Я уверена, что кричу от боли, раздирающей кожу головы, но все, что я слышу, — это туп, туп, туп.
Мое тело складывается вдвое, когда он наносит сокрушительный удар мне в живот. Но меня тут же поднимают обратно, его хватка на моих волосах все так же сильна.
Плевок попадает мне на лицо, когда он продолжает. "Ты устроила этот гребаный припадок за обедом из-за того, что тебя назвали моей невестой, а потом повернулась и стала дрочить на этот кусок дерьма, носящий кольцо, которое должно быть моим?"
Прежде чем я успеваю ответить, он бьет меня в челюсть, шея сворачивается, и боль распространяется так, как будто меня ударили бейсбольной битой. От удара я сильно прикусил язык, и кровь хлынула изо рта.
 
"Я бы спросил тебя, представляешь ли ты, как ужасно я выгляжу, но я уверен, что это и было твоим намерением, не так ли?" Его лицо искажается от гнева, он рычит, а я, сплевывая кровавую слюну к его ногам, просто перевожу дыхание.
"Или, может быть, я просто хотела, чтобы настоящий мужчина развел меня, прежде чем я буду вынуждена выйти за тебя замуж".
У него отпадает челюсть, ноздри раздуваются, по щекам растекается красная полоса. В ярости он снова тянется ко мне, но на этот раз я уворачиваюсь от него. Он изрыгает грязные проклятия и обвинения, настигая меня.
Я не успеваю уйти далеко, чувствую, что мои дыхательные пути сдавлены и пережаты. Он ловит меня, прежде чем я добегаю до двери, задирает кулаком мою рубашку и бросает меня обратно на него. Я врезаюсь ему в грудь, и он обхватывает меня за шею.
"Ты, сука, блядь", — шипит он, и его локоть сжимается, перекрывая мне кровообращение.
Я впиваюсь пальцами в его предплечье, но оно неподвижно, как могильная плита. Очень быстро мое зрение затуманивается, и комнату начинают усеивать черные точки. Я осознаю, что это гораздо лучший способ умереть, чем быть застреленной. Я потеряю сознание раньше, чем он полностью лишит меня кислорода.
Может быть, это будет почти спокойная смерть.
То, о чем я никогда не думала в этой жизни.
Веки опускаются, наступает спокойствие. Окружающее становится размытым. Но даже в таком состоянии мои мысли заняты Финном. Придет ли он на мои похороны?
Прежде чем мои глаза исчезают в темноте, я бросаю быстрый взгляд в окно на его здание. В гостиной горит свет. Мягкий, уютный, теплый свет. Я представляю, как он читает книгу в большом кожаном кресле. Может быть, его волосы взъерошены и не уложены, чем бы он ни занимался весь день. Может быть, он в поту и расслаблен, а может быть, он все еще в деловом костюме с расстегнутыми верхними пуговицами. Какие татуировки могут быть видны?
Почему-то именно эта мысль — о том, что я никогда не узнаю, какие татуировки покрывают его грудь, — побуждает меня к действию. Внезапный и необъяснимый прилив энергии заставляет меня поджать ноги.
Хадсон хрипит, сопротивляясь моей новой силе, и выгибается назад, оставляя пальцы моих ног болтающимися на полу. Черные точки превращаются в полноценные, навязчивые тени, но тут сквозь дымку пробивается что-то золотистое.
Золотой нож для писем на столе в фойе.
Я бешено размахиваю руками. Я использую все силы, чтобы отвлечь его, машу всеми конечностями, надеясь, что он не заметит, как я потянусь за ним.
Чернота почти полностью проникла в мое сознание. Я не вижу ничего, кроме слабых вспышек света. Но каким-то образом мне удается занести нож для писем за спину и не остановиться, когда тупой кончик встречает сопротивление его плоти.
Придушенный крик вырывается из моих легких, когда его хватка начинает ослабевать, а я, используя все свои силы, вгоняю нож еще глубже в его шею.
Я чувствую, как влажный жар его крови растекается по моей руке, все еще сжимающей рукоятку так крепко, что пальцы болят. Я отпускаю его только тогда, когда он падает на колени с приглушенным, задыхающимся вздохом и отпускает меня.
Голова кружится, комната снова обретает четкость, давление на шею исчезает. Я бегу назад по полу, пока не натыкаюсь на стену.
Удар. Удар. Удар.
Пульс сильно бьется в ушах, звонкий и низкий. Это мешает мне слышать хриплые звуки, которые издает Хадсон, захлебываясь собственной кровью. Я смотрю, как он извивается, пока не останавливается, но не слышу ничего, кроме стука.
Не знаю, прошло несколько минут или часов, но в конце концов ко мне возвращаются чувства. Хадсон больше не издает никаких звуков. Его тело лежит безжизненно, даже кровь перестала течь, так как сердце перестало биться.