Железная маска Шлиссельбурга (СИ)

Два подсвечника прикрепили к стенам, еще один поставили на стол. Там же кувшин кваса с глиняной кружкой для пития, для книг нашлась полочка и этажерка для одежды из четырех сколоченных досок. Каменный пол отскоблили на совесть, а помещение проветрили, убрав окно и поставив раму, затянутую тканью типа марли — ничего не видно толком, зато свежий воздух хорошо пропускает. А икона с лампадой, принесенные из церкви добычливым капитаном, да коврики на полу, похожие на циновки, придали «секретному каземату» почти домашний уют.
Иван Антонович налил из кувшина в кружку и отпил темного напитка — вкус очень приятный, немного резковатый — гораздо лучше того кваса, что в советское время продавался на каждом углу в любом городе в желтых бочках. Видимо, рецепт старых напитков давно утрачен, здесь сладковатый вкус почти не чувствовался.
Сейчас Никритину было хорошо — горячая вода в лохани, где он с трудом уместился, поджав колени, прогрела тело. Мыла тюремщики не пожалели, правда оно пены почти не дало, но отмывало грязь, к его великому удивлению, достаточно хорошо. А мочало в руках господина поручика напоминало наждачную бумагу — Иван Антонович только стонал, мысленно проклиная садиста. Зато сейчас испытывал чувство несказанного облегчения — возникло чувство, что грязи с него оттерли на пару килограмм.
Голову вначале прочесали гребешком два раза — в грязную кадку буквально посыпались вши, что твои японские парашютисты. Однако со второго прохода насекомых сбросили лишь несколько штук — гребешок с частыми зубьями не зря именовали «вшигонялкой». Волосы мыли дважды — вначале мылом, потом поручик втирал в волосы густую жидкость, с запахом ромашки. Как стало понятно из объяснений — вшам такое снадобье жутко не нравилось, и они дохли.
Через час волосы промыли еще раз теплой водой — они стали мягкими, и волнистыми, русые и до плеч, такие любили носить певцы в западных ВИА в 1970-е года. И только тогда Иван Антонович ощутил настоящую благодать — чистота и молодое тело удивительное сочетание, причем зубы удалось почистить щепками с мелом. Правда, поручик Чекин тут же настоятельно попросил, вернее, мягко приказал, удалится за ширму, пока служители не приберут все безобразие после помывки.
— Так, сейчас начнется урок чистописания, будем составлять челобитную царице, — почти беззвучно прошептал Иван Антонович, когда дверь в камеру протяжно заскрипела…
  
Глава 11
 
Капитан Власьев молча стоял у стола, по краям которого стояли два подсвечника. Зажженные в них свечи ярко освещали склонившуюся над белым листом бумаги русоволосую голову «безымянного узника», который увлеченно писал гусиным пером, причем с каждой выведенной им буквой, почерк становился более уверенным. Буквицы теперь выстраивались ровной шеренгой, одна за другой, даже гарнизонный писарь не смог бы написать лучше. Данила Петрович не знал, что и подумать — не знай, он долгие два года узника, то в пору было возопить к небесам — «подменили»!
Нет, поначалу началось все то, что он предвидел — долгая молитва. За этот день Иоанн Антонович измотал обоих надзирателей таким религиозным рвением, причем не наигранным, ложь можно было распознать. А потом они извели прорву бумаги — царственный узник абсолютно не умел ни чинить гусиное перо, ни писать ним. На листы постоянно капали чернила, перо ломалось — все это сбрасывалось на стол. Но четверть часа тому назад бывший император изменился прямо на глазах — спина выпрямилась, плечи расправились, подбородок горделиво поднялся.
«У него были холодные стальные глаза — все же из царского рода, такое впитывается с молоком матери! Посмотрел на меня как на пустую кружку, которую можно поставить на стол, или разбить об пол. И взгляд стал безразличным к нам, будто мы прислуга. А оно так и есть, несмотря на инструкции. Что он пишет?! Это не челобитная, а прошение чуть ли не равного матушке-царице. Хм, а ведь он всероссийский император, а он ли ровня принцессе из захудалой германской землицы, где все княжество уместится на паре островов Ладоги, причем не самых крупных. Ой, о чем это я?! Это он меня к крамольным мыслям подбивает!»
 
Данила Петрович вытащил платок и вытер со лба холодный пот. А глаза продолжали смотреть за текстом, боясь прочитать написанное, но все же его понимавшие. И от слов этих волосы вставали дыбом — это была не униженное прошение узника с мольбой о постриге, нет, предложение откровенное. Вот только о чем шла речь, он совершенно не понимал — в тексте мелькали фамилии таких людей, стоявших у подножия трона, что волосы на голове дыбом вставали. Причем часть текста шла на иноземной азбуке, понять которую капитан Власьев не мог, ибо языкам был сам не обучен — выслужил офицерский шарф из нижних чинов.
«Такое письмо мы упрятать или уничтожить не сможем! Нас обвинят в измене, достаточно об этом Иоанну Антоновичу сказать служителям Тайной экспедиции, что приедут в крепость для проверки. Тут инструкция помочь не может — и наказать за послание я тоже не могу», — мысли скакали в голове, гудели растревоженным осиным роем.
Память услужливо подсказала соответствующий пункт инструкции, внесенный под диктовку государя-императора Петра Федоровича, совершенно не подходящий для данного случая:
«Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкою или плетью».
Глянув на заострившееся и задумчивое лицо Иоанна Антоновича, Данила Петрович сразу отринул этот пункт инструкции — буйств арестант не чинил, только попросил Луку выйти из камеры, ибо «писать он будет про дело государственное императрице Всероссийской, а о письме том может ведать лишь только комендант «секретного каземата».
Эту фразу «безымянного узника» Власьев сразу намертво запомнил — внесет ее в рапорт, как только получит от узника письмо к государыне Екатерине Алексеевне.
«Это же какой он речью пишет? Гишпанской, аглицкой или франкской? А может германской или свейской? Не ведаю эти языки, а потому ничего не пойму. Да и как осмелится прочитать бумагу, которая предназначена для глаз только царицы? Да за такое дело меня в капусту покрошат, или на вечную каторгу в Сибирь направят. И за гораздо меньшую вину людям ноздри рвали, и языки урезали, да клеймо выжигали».
— Данила Петрович, на текст не смотреть — он для очей пресветлой государыни. Распорядитесь принести воск — нужно наложить печать и приклеить полоску бумаги, где комендант крепости поставит свою подпись — чтоб было видно, что письмо не вскрывали. Здесь тайны империи, о которых вам ведать не положено по артикулу воинскому! Вам все понятно, или повторить вопрос, господин капитан?!
— Так точно, ва…
Надзиратель осекся — чуть ли не совершил крамолу, назвав узника по титулу, который тот когда то носил в своем долгом тронном имени, но сейчас такового был полностью лишен. И лишь сейчас капитан Власьев сообразил, что столько властности прорезалось в голосе узника, коего им велено называть «Григорием», что он сразу же встал во фрунт. То был природный голос повелителя, рожденного царствовать и всем владеть!
Мысли лихорадочно метались в голове, пока он вышел из «Секретного каземата», отмахнулся от вставшего с табурета растерянного Луки. Открыл шкафчик и вытащил изнутри воск, который принялся разминать пальцами, чтобы сделать его и клейким, и податливым для печати. Саму печатку капитан никогда не снимал с шеи, где она висела на шнурке.
 
— Это не моего и не твоего ума дело, Лука Данилович. ОН стал тем, кем мог стать с рождения. То тайна нам непонятная, а может и чудо свершилось — не нам судить. Но веди себя с ним осторожно и внимательно, если что не то совершим, то не сносить нам своих голов.
Чекин молча кивнул в ответ — лицо его побледнело. Причастность к государственным тайнам опасна, она обжигает порой насмерть — офицеры это знали по своей долгой службе в Тайной канцелярии. И теперь они оба столкнулись со зловещей загадкой — перерождением узника, что долгие годы был под неусыпным контролем огромного числа людей. Никто царственного узника не учил иноземным языкам — но тут он освоил их за одну ночь, и не только говорит, но и на бумаге их речь выводит. А ведь писать он вообще не умел, было видно, но часа не прошло, как пишет. И манеры сменились уже в третий раз — от узника гневливого, до отрока просящего и скулящего, до вельможи. Видимо, порода такова!