Самая страшная книга 2024

«Вспоминай, дурында. Ну!» – Лукерья ожесточенно потерла пылающий лоб грязным кулаком. Даже чуть пристукнула.
Бесполезно.
Лукерья вздохнула, с тоской посмотрела на солнце, что уже висело на кромке горизонта. Ночь уж близехонько. Пора им искать ночлег.
«Добро. Утро вечера мудренее. Вот встанем – и сразу вспомню, куда идти», – попыталась успокоить себя Лукерья и внезапно согнулась в приступе кашля.
– Жарко, – хрипло пожаловался Матвейка, посмотрев на нее покрасневшими глазами.
– Это пройдет, Мотенька. Пройдет… – прошептала сестра, опять потянув его за собой.
Но чем дальше, тем становилось сложнее. Перед глазами пустились в пляс багровые светлячки, а боль в голове стала уж вовсе нестерпимой. Жар лихорадки, терзающий их, не отступал.
Вскоре Лукерье стало казаться, что светлячки кругом: и на кончиках ногтей, и в волосах брата, и впереди, за редкими деревьями. Но…
«Что это? Никак костер?» – замерла Лукерья.
А на костре… Что это там такое, темное? Котелок? А ведь в нем наверняка…
Ноги замерли, а потом сами понесли Лукерью вперед. Кажется, Матвейка прохрипел что-то, но она не слушала: вывалившись с братом к костру, Лукерья увидела морщинистую бабку, сидевшую у огня. Она вздрогнула, едва не уронив толстую краюшку зеленого хлеба, и тут же расплылась в широкой щербатой улыбке.
– Ах, поросятки! Идите сюда, милые! Я вас угощу!
«Поросятки?..» – еще успела подумать Лукерья, но тут узловатые пальцы отщипнули от хлеба из лебеды пару кусочков. Протянули им.
Лукерья сглотнула, увидев щедрые зеленые кусочки, – не чета их съеденным навозным хлебцам! Безотчетно шагнула ближе, чувствуя густую вонь от бабки и одуряющий мясной запах от котла… И краем глаза уловила движение.
А дальше все случилось быстро.
Слева и справа из теней острым частоколом выросли страшные люди: несколько тощих баб и лохматых мужиков, что молча бросились на них с голодным блеском в глазах.
Лукерья успела закричать, метнуться назад, когда ее, как и вопящего брата, схватили и подняли над землей.
– Пустите нас! Отпустите!..
Чехол с ножом содрали с ее пояса и отшвырнули куда-то в темноту, стиснули до боли хрустнувшие запястья. Но страх придал сил: отчаянно брыкаясь, Лукерья сумела пнуть своего пленителя, извернулась, пытаясь ударить еще раз, но вместо этого врезала ногой в близкий котел.
Посудина опрокинулась, выплеснув на вмиг зашипевшие угли густое варево, полное требухи, и… обваренную детскую головку с белыми, как крутые яйца, глазами.
Лукерья завизжала. Твердая пахнущая костром ладонь тут же запечатала ей рот. В глазах вскипели горючие слезы – неужто это конец? Их убьют, сварят и съедят, как этого несчастного?
Но у пленителей, похоже, были другие планы. Связав Лукерью с Матвеем, их закинули на плечи, точно баранов, и потащили в лес. Вскоре впереди показалась бедная, полумертвая деревня без тына. Первый же двор встретил их россыпью костров и новым зрелищем, от которого Лукерье захотелось рыдать.
Вот груда взрослых мертвецов у забора и тетка, что, оттащив одного, и так и сяк примеривается к нему с топором. Вот кучка свежих, еще красноватых костей, на которой лежит полуободранная, явно детская кисть. Вот чугунки, полные чьей-то рубленой плоти, кусок плоской мужицкой груди…
А вон и пока живые: молоденький парень и баба, что жмется к нему и воет от ужаса. Связанные по рукам и ногам, они лежат у самого большого котла, пока три тетки и мужик точат ножи, глухие к их слезным мольбам.
Вж-жик. Вж-жик-вж-жик.
– Пожалуйста… Ради Христа!..
Вж-ж-жик.
Мужик подходит первым. Склоняется, поднимает пленную за волосы, его лезвие ловит отблеск огня…
Лукерья успела зажмуриться, да только уши не зажмешь.
Неужто это и правда конец? Сейчас их кинут на землю, возьмут ножи и сделают то же, что всегда делают с поросятами?
– Мама, матушка… Я так тебя подвела… Не довела я нас до Самары… Не спасла Матвейку… – заплакала Лукерья. И, приоткрыв глаза, с внезапным удивлением поняла, что их несут вовсе не к костру.
Дотащив пленников до одного из сараев, людоеды бросили их внутрь и ушли, закрыв дверь. Видимо, оставили про запас. Напоследок, как самое лакомое.
 
Стоило это понять, как внезапно напал дикий смех. Перекатившись на живот, Лукерья вдавила лицо в земляной пол сарая и стала сипло хохотать, биться лбом, пока хохот не сменился сухой рвотой.
Она не знала, сколько продолжался этот приступ. В себя привел брат – плачущий Матвейка, который подполз к ней под бок в поисках утешения. Лишь тогда Лукерья замерла и поняла, что еще жива. Они оба живы.
Пока.
– Мотенька… Ты не плачь, братец любимый, не плачь… Я что-нибудь придумаю… – пролепетала Лукерья и попыталась сесть. Это удалось с третьей попытки.
Оглядевшись, она с содроганием приметила невдалеке подсохшее кровяное пятно и обрывки чьей-то одежды. Потом попыталась содрать с рук веревки, но краткая возня ничего не дала.
«Думай. Думай!»
Лукерья вновь огляделась. Время поджимало, заставляя сердце биться быстрее. Дверь вот-вот может заскрипеть, впуская в сарай убийц с ножами и топорами.
«Думай!..»
А нечего думать. Надо действовать.
Сжав зубы, Лукерья вновь взялась за веревку: стала растягивать, пытаясь ослабить напряжение, вращать запястьями. Она не давала себе отдыха и упрямо продолжала бороться с путами, перемещала руки так и сяк, всеми силами стараясь победить узел.
И вечность спустя ей это удалось.
Матвей всхлипнул от радости, когда сестра сбросила веревку с рук и взялась освобождать ноги. А вскоре она освободила и его. Цепляясь друг за друга, они с трудом встали и прислушались, не идет ли кто?
Затем, облизав губу, Лукерья проковыляла к двери сарая и чуть толкнула ее. Конечно же, заперто.
Нужен другой выход.
Резкая боль кольнула висок, и Лукерья пошатнулась. Голод и лихорадка, отступившие было от переживаний, снова заявили о себе.
«Ничего. Перетерплю», – собрала волю в кулак Лукерья. Ее блуждающий взгляд уперся в одну из досок внизу дальней стены сарая. Чуть кривоватая, она слегка отходила в сторону. Что, если немного помочь ей?
– Мотенька, сюда! – шепнула Лукерья и объяснила брату, что делать.
Прошло немало времени, прежде чем им удалось сдвинуть доску. Но пролезть под ней все равно было тяжело. Вскоре пришлось рыть рыхлую землю в четыре руки, ломая ногти и шипя от боли.
Мало-помалу им удалось прорыть небольшой лаз на другую сторону двора, в который сперва пролезла Лукерья, а затем, убедившись, что путь свободен, и Матвейка.
На их удачу, изгородь у двора была рассохшейся, низкой. Преодолеть ее получилось почти сразу.
Но потом удача кончилась.
Людоедская деревня еще не успела скрыться за деревьями, когда Лукерья с братом, только-только добредшие до леса, услышали вдалеке крики.
«Узнали. Увидели, душегубы…» – с отчаянием поняла Лукерья и сильней стиснула руку Матвея.
– Бежим, Мотенька!
– Не могу… – заплакал брат. Закашлял так, словно хотел выкашлять все нутро.
– Бежим, за нами погибель! – встряхнула его сестра и с силой потянула за собой.
Крики стали ближе, что-то свистнуло над головой и, врезавшись в березу, отскочило, оставив на ней вмятину. Камень, поняла Лукерья.
Они хотят забить поросят.
– Бежим, братец, бежим… – прохрипела Лукерья.
Но у брата заплетались ноги, силы заканчивались. Погоня настигала, ужас нарастал. И в какой-то миг этот ужас заполонил весь мир, Матвей закричал, выпустив руку сестры. За спиной будто выросли крылья, Лукерья взмыла ввысь, в слепящую пустоту, что поддержала ее плотным облаком…
А потом это облако разлетелось в клочья. Лукерья полетела вниз, в выплывший из тумана овражек, и, ломая конечности, еще успела услышать, как завизжал не упавший следом, схваченный безумцами-людоедами Матвей.
* * *
На столе покоился хлеб. Не тот рыхлый, зеленый, полный размокшей лебеды, не ужасный навозный с жесткой, царапающей нёбо соломой, а настоящий. Такой, одним запахом которого ты уже мог наесться. Вкусный, дышащий, ноздреватый… живой и животворный хлебушек, лежавший под чуть влажным полотенцем рядом с запотевшей крынкой молока.