Самая страшная книга 2024

– Собирал… Богиня зимы и смерти. По славянским поверьям, живет в мире мертвых, Нави… Скитается там в снегах и иногда приходит в Явь, чтобы сделать свое черное дело.
– Надо ее как-то остановить. Заставить убраться из нашего мира!
Славка только хмыкнул.
– Ну подожди, – не сдавался Иван, – ты же сможешь меня опять подключить? Ну? Это же сказка, понимаешь? А в сказке всегда есть способ победить зло! Верни меня туда. Просто верни – и я найду этот способ.
Славка помолчал. Потом качнул головой:
– Электричества нет… Оборудование давно вывезли… Нет, без шансов…
– Всегда есть шансы, всегда! Как с ней справиться? Ну! Ты же голова, думай! Как?!
– Никак, блин! Это богиня смерти, понимаешь?! Ну как ты справишься с богиней? Никак! И еще… Это давно не сказка, Вань… Это наша жизнь… Зимний крест… Теперь мы все тащим ее зимний крест…
Караван растянулся на километр, не меньше. Впереди шли мощные «Уралы», укрепленные самопальной броней, – если что случится, первый удар примут они. Дальше ехали траки с артельными грузами, каждый с хорошо вооруженной охраной, суровыми мужиками с «калашами» и в камуфляже. За ними тащились машины частных купцов, разномастные, старые и дохлые – именно они чаще всего оставались на трассе из-за поломок или нападений разбойников. И в самом хвосте, перед замыкающей колонну охранной самоходкой, тряслись «буханки» с пассажирами.
Иван ехал в одной из таких «буханок». Внутри было холодно, душно и пахло немытыми людьми. Разговоры вспыхивали и затухали сами собой.
– Нет больше Вологды, ёпт, – сокрушался бородатый мужик в ушанке. – Что-то мощное туда хренакнуло, ёпт. В центре, говорят, ни одного дома не осталось, ёпт. Все в стекло сплавилось. Ну я понимаю, ёпт, там, Череповец жахнули – там, ёпт, металлургия, заводы. Или Плесецк, ёпт, там космодром. Был. Но Вологду-то за что?
Иван слушал и мотал на ус. Про Вологду он уже знал – сам по ошибке сначала сунулся по северной трассе, думал, так быстрее будет. Но уже за Даниловом все оказалось перекрыто – шлагбаумы, плакаты со знаками радиоактивной опасности. Пришлось делать крюк и ехать на Кострому, переходить Волгу по льду и прятаться от патрулей в сугробах.
В Костроме, такой же пустой, как и Ярославль, его все-таки сцапали. Трое суток он просидел на гауптвахте при военной части, два раза его хотели расстрелять как дезертира, но вовремя раскровившийся шрам через всю грудь его спас. Легенда о том, что он комиссован по тяжелому ранению, сработала, и ему даже вернули рюкзак с тушенкой, который он тащил с самого Ярославля.
Потом он на перекладных долго добирался до Великого Устюга, по пути растратив почти все запасы. В Мантурово попал под перекрестный огонь двух банд разбойников и едва выполз по льду реки. В Шарье прибился к артели гробокопателей и битый месяц долбил мерзлую землю, зарабатывая на дорогу. Дальше был путь на север, машины не выдерживали сорокаградусных морозов, а заметенную трассу по краям вместо шестов отмечали замороженными трупами.
И лишь теперь ему повезло – от Великого Устюга вниз по Северной Двине как раз собрался караван, к которому можно было прибиться. Шли до Холмогор и Новодвинска, хотя и пугали друг друга, что туда добивает радиация и от бывшего космодрома в Плесецке, и тем паче от уничтоженных баз Северного флота на Белом море. Но так далеко Ивану было не нужно.
– Усть-Ерга? – удивился водитель. – Какого черта ты там забыл?
Но и Усть-Ерга не была конечным пунктом. Выбравшись из душной «буханки», Иван подтянул лямки тощего рюкзака и стал искать живых. Дома стояли пустые, на стук в дверь и окна никто не откликался. Он почти уже отчаялся, но сунулся в здание школы на краю поселка – и оказался под прицелом двустволки местного сторожа.
– Тебе чё тут надо? – процедил тот сквозь зубы.
Через полчаса они пили горячий горький чай и ели последнюю банку тушенки из запасов Ивана.
– Деревня? Родноверы? – удивлялся сторож. – Да, жили тут такие. Но с ними и так связи почти не было, а как началась вся эта херня… Кому до них какое дело, на хер?
 
– Далеко? Добраться можно? – пытал Иван.
– Да хер его знает. Когда дороги еще не замело, километров… ну может, полста или шестьдесят, а потом еще херачить по лесу… А если сразу напрямик через леса… Тридцать-сорок…
– У вас тут лыжи есть? Школа все-таки.
– Лыжи? Ты чё, на школьных лыжах собрался по лесу херачить? Совсем, на хер, башкой поехал?
Иван стиснул губы. Кивнул:
– Надо.
Сторож шумно всосал в себя чай. Помолчал.
– Ладно, хер с тобой. Дед Михей все равно уже помер. У него хоть лыжи нормальные были, охотничьи, камусные.
Последний раз Иван стоял на лыжах еще в детстве. Здесь же пришлось учиться почти заново – лыжи оказались короткими и широкими, к тому же без палок.
Сторож подобрал ему хорошую теплую одежду, дал компас и еды, но напутствовал коротко:
– Замерзнешь на хер.
Сначала было даже легко. Свежие силы, удобный снег и ощущение финишной прямой гнали вперед. Иван сверялся с компасом и повторял про себя приметы пути, о которых рассказал сторож.
Потом лыжи стали тяжелей, щеки подгорели от мороза, а нос и гортань словно съежились и стали пропускать все меньше и меньше воздуха. Деревья прикрывали от ветра, но на открытых участках он настигал, сбивал дыхание, пытался забраться под одежду и зло сек кожу острыми снежинками.
Иван понимал, что шансов мало. Понимал изначально. Но были ли они вообще, эти шансы, он стал задумываться, когда день перевалил за середину, а путь слился в бесконечное одинаковое полотно. Казалось, что он едет по кругу, хотя компас неизменно показывал верное направление.
Когда начало вечереть, Иван почти смирился с тем, что не дойдет. По его расчетам, он прошел чуть больше половины. И бесполезно пытаться устроиться на ночлег без огня, топора, укрытия и навыков выживания в зимнем лесу. Если он не доберется до жилья, то ночь ему не пережить.
Ему казалось, что он уже несколько раз терял сознание – прямо на ходу, не переставая механически двигать ногами в лыжах. Зимний лес пропадал, даже начинало что-то сниться. Он тряс головой, он будил сам себя и каждый раз с удивлением видел, что ноги не останавливались. Как будто они шли сами по себе, без его приказа, а все остальное тело было к ним просто привязано.
Потом на снежную целину перед ним стали выходить звери. Огромный прозрачный волк подошел к нему, понюхал и рассыпался снежинками. Черная коза высовывалась то из-за одного ствола, то из-за другого, подальше, – с одним и тем же выражением высокомерного удивления на морде. На ветвях то появлялись, то исчезали черные вороны, провожающие его гипнотизирующими взглядами. Где-то вверху, в мутном небе, виднелась большая темная птица – то ли гриф, то ли орел. Она пластала крылья косым крестом и висела там подолгу, совершенно не двигаясь.
Он перестал чувствовать ноги. Перестал чувствовать пальцы рук. Лицо его словно покрылось броней и больше не ощущало холода. А в какой-то момент ему даже стало жарко. Он обрадовался было, что согрелся, но и ноги и руки по-прежнему существовали где-то далеко и отдельно.
Стало совсем темно. Так, как бывает только в лесу беззвездной ночью – когда не видно вообще ничего. Иван продолжал двигаться. Или думал, что продолжает. В какой-то момент он совсем потерял ощущение и тела, и пространства. Осталась только мысль. Только воля. Двигаться дальше.
Чернота и беззвучие длились долго.
Потом появились звуки. Шаги. Скрипы половиц. Стук дверей. Голоса, неразборчивые, тихие.
Потом с его глаз сняли повязку, и чернота исчезла. Свет, яркие пятна понемногу сложились в картинки. Скромная чистая изба. Нехитрый крестьянский скарб. Бородатые мужские лица и печальные женские, в платочках.
Позднее, гораздо позднее Иван подумает: хорошо, что он пробыл в беспамятстве все эти дни. Он не чувствовал, как слезала кожа с его лица. Не ощущал, как ему отнимают пальцы рук и ступни на ногах. Не понимал, как сгорает его организм изнутри. Если бы он был в сознании, кто знает, не проклял бы он тех охотников, что отыскали его, замерзшего, на той стороне реки.