Призрачный свет

Он разделся и уже собирался лечь в постель, когда повернулся к окну, чтобы посмотреть погоду. Ярко светила луна, и он простоял так минуты две с открытым окном. Потом он вдруг почувствовал, как кто-то схватил его сзади, и в тот же миг, случайно взглянув в зеркало, увидел за плечом лицо своего противника. Это было его собственное лицо!
Он сразу понял, что это будет борьба за жизнь. Ужас, который держал его в своих тисках, очевидно, пытался выбросить его в окно. В течение нескольких минут чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Дважды его прижимало к подоконнику, и он чуть не падал, но каждый раз с огромным усилием ему удавалось вернуться в комнату. Туалетный столик и стулья были опрокинуты в борьбе, и, без сомнения, от этого поднялся сильный шум; но он не сознавал ничего, кроме опасности для своей жизни.
Но этот шум спас профессора Лейтема. Он привлек внимание других гостей, которые вышли из своих комнат, чтобы узнать о его причине. Затем раздался громкий стук в дверь, и в тот же миг он остался один!
Он уехал из Солтминстера на следующее утро и с тех пор не высказывал своего мнения по поводу историй о привидениях. Он также никогда не рекомендовал «Голубой Дракон» как хорошее тихое место для отдыха.
 Призрачные пауки 
Однажды поздним осенним утром над Лондоном повис густой туман. Это была не густая смесь дыма и влаги, похожая по цвету на гороховый суп и известная как «лондонская особенность», а довольно чистый и белый туман, который поднимался от реки и ложился на улицах и площадях большими клочьями, клубился и обволакивал ее берега.
Пешеходы вздрагивали и думали о приближающейся зиме, а несколько оптимистичных душ смотрели в невидимое небо и предсказывали теплый день, когда солнце наберет силу. Маленький ребенок заметил товарищу, что пахнет, как в день стирки, и сравнение было не лишено смысла. Казалось, что все паровые машины метрополии разом выпустили пар, готовясь к запуску.
Люди проходили мимо друг друга в тумане, точно закутанные в саваны призраки, и не разговаривали. Друг не узнавал друга, а если и узнавал, то считал само собой разумеющимся, что другой его не узнает. Если не считать ровного грохота уличного движения и длинных глубоких звуков, которые великий город издает в течение всего дня, мир казался странно тихим и недружелюбным.
Несомненно, это также относилось к одному из тех людей, чьи дела вывели их из дома в то туманное утро, когда дом и очаг приобрели дополнительную привлекательность. Ефрем Голдштейн был молчалив по натуре и недружелюбен по профессии. Для него язык был хитроумным средством сокрытия мыслей, а если для такого сокрытия не имелось особой причины, зачем ему было утруждать себя разговором?
Не то чтобы люди слишком жаждали услышать его речь. Он был от природы непривлекателен, а там, где природа не до конца справилась со своей задачей, Ефрем сделал это сам. Привычка хмуриться эффективно уничтожила любые следы дружелюбия, которые могли бы пережить недостаток злых глаз и неприятных черт. Когда незнакомцы впервые видели Ефрема, они быстро оглядывались в поисках приятного лица, которое могло бы послужить противоядием.
Мы уже говорили, что он был недружелюбен по профессии. Но неосторожный и неискушенный искатель определенных услуг никогда бы не заподозрил этого по его профессиональным заявлениям в личной колонке утренних газет. Джентльмен удачи, который предлагал без всяких гарантий и расспросов выдать приличные суммы денег своим менее удачливым собратьям на приемлемых условиях при полном сохранении тайны, несомненно, давал лучшее из всех доказательств души, преисполненной доброты к человечеству.
Тем не менее, те, кто имел дело с Ефремом, говорили о нем в выражениях, не подходивших для гостиной: деловые люди, знавшие мир финансов, называли его кровососущим пауком, а Скотленд-Ярд считал «подозрительным». Ефрем не пользовался популярностью у тех, кто его знал. На самом деле, у него была только одна черта характера, которую можно было похвалить. Он никогда не менял своего имени ни на Эдварда Гордона, ни даже на Эдвина Голдсмита: он был урожденным Ефремом Голдштейном — и Ефремом Голдштейном он был намерен оставаться оставаться до конца. Роза под любым другим названием пахнет так же сладко — но люди не использовали подобного выражения там, где речь заходила о Ефреме.
 
Он не всегда был джентльменом удачи и не всегда желал делиться своим состоянием с другими. Люди с неудобно долгой памятью вспоминали юношу с таким же именем, который попал в беду в Уайтчепеле из-за продажи кошерной птицы, предусмотрительно утяжеленной песком, а также историю о молодом человеке, который манипулировал тремя наперстками и горошиной на Эпсомских холмах.
Но зачем втягивать в эти скандалы прошлое? В случае с любым человеком несправедливо таким образом искать свидетельства против него в летописи его юности, а в случае с Ефремом это было совершенно излишне. Он был многолетним растением: каким бы зловещим ни было прошлое, каждый год он расцветал заново, с новой силой и такими же яркими красками.
Казалось, никто, кроме него самого, не знал, как к нему пришла удача, но она, несомненно, пришла, ибо трудно давать взаймы деньги, если у тебя их нет. С ее приходом Ефрем перебрался из Уайтчепела в Хаггерстон, затем в Килберн и, наконец, в Мейда-Вейл, где теперь и поселился. Но не следует думать, что он предавался честолюбию и роскоши. Он довольствовался весьма скромным комфортом и вел простую холостяцкую жизнь; но он нашел отдельную виллу с садом позади нее более удобной для своих целей, чем дом на террасе с любопытными соседями по обе стороны. Его гости приходили по делам, а вовсе не ради удовольствия, и уединение было так же благоприятно для них, как и для него.
Дело, которое вывело его на улицу в это туманное утро, носило необычный характер, поскольку не имело ничего общего с зарабатыванием денег. На самом деле речь шла о трате денег в размере двух гиней с вероятностью дальнейшего увеличения этой суммы, и ему это совсем не нравилось. Ефрем направлялся на Кавендиш-сквер, чтобы проконсультироваться с известным окулистом.
Вот уже несколько недель его беспокоило странное расстройство зрения. Ему перевалило за пятьдесят, но до сих пор он был очень зорким во многих смыслах. Однако теперь, похоже, что-то изменилось. Его зрение было совершенным в течение дня и, как правило, в течение вечера, но за последнее время его дважды беспокоил странный оптический бред. Каждый раз после ужина он спокойно сидел и читал, когда что-то его тревожило. Это было то же самое беспокойство, которое он всегда испытывал, когда в комнату входила кошка. Это чувство было так сильно, что он вскакивал со стула, сам не зная зачем, и каждый раз ему чудилось, что от стула отделяется множество теней, которые бегут по ковру к стенам, где исчезают. Они, очевидно, были ни чем иным, как тенями, потому что он мог видеть сквозь них ковер, но они были довольно четкими и отчетливыми. Они, казалось, имели размер примерно с мяч для крикета. Хотя он не придавал значения этому совпадению, было немного странно, что каждый раз в течение дня перед появлением этих теней ему приходилось настаивать на своем проценте с клиента. А когда Ефрем настаивал, он не останавливался ни перед чем. Но, очевидно, это не имело ничего общего с дефектом зрения, потому что специалист тщательно осмотрел глаза Ефрема, и не нашел в них никаких отклонений. Поэтому он пошел дальше и исследовал состояние нервной и пищеварительной систем своего пациента, обнаружив, что они также были совершенно здоровы.
Тогда он обратился к более деликатной области и попытался узнать что-нибудь о привычках Ефрема. Холостяк его возраста может быть пристрастен к напиткам, которые веселят, а иногда и опьяняют; он может любить удовольствия за столом; он может быть увлечен азартными играми; на самом деле, он может делать очень много вещей, которые человек его лет делать не должен. Врач был человеком тактичным и дипломатичным. Он не задавал опрометчивых вопросов, но обладал ценным даром вызывать на разговор. Уже много лет Ефрем ни с кем не говорил так свободно и откровенно. В результате доктор так и не смог найти никаких оснований предполагать, что проблема была вызвана каким-либо диетическими или другим неосторожным поведением.