Ракета (СИ)
Иван Сергеевич остановился, достал из кармана обертку от конфеты. Там адрес. Сверился, поискал взглядом табличку на ближайшем доме, заслоненном ветками яблонь. На повороте завернул. Вглубь уходила улица. Латанные-перелатанные домики с деревянными верандами. Стихийная архитектура в один этаж и чердак.
Вот Яблочный переулок, дом пятый. Здесь узко сходятся два забора, калитка между ними, и черный звонок справа, черный и блестящий, от старости и пальцев. Палец, нажимая на кнопку, выделяет некоторое количество пота.
Сергей Иванович стал нюхать звонок. Делал он это почти минуту. Никак не мог оторваться. Потом позвонил. Долго ждал. Отперла ему старушка, худая, в черном, как с похорон. По-мышиному невнятно шамкая, провела тропкой через темный двор ко крыльцу, пустила в дом.
Старорежимная комната. Камин, скрипучие рыжие половицы. Старый телевизор в углу подле окна. Фарфоровые слоны на серванте. Батарея лекарств. И в нос и в рот. Тепло. Пахнет: чаем, сыростью, спиртом. В дверном проеме видно другую комнату. Там кровать с пирамидой подушек. Одна другой меньше.
Сергей Иванович сел на продавленный стул. Скраешку. Кадетова сказала:
— Так вы насчет фуфайки, я правильно понимаю?
— Именно. У вас есть мой размер?
— Будет впору, — уверила его старушка. Она вышла в коридор и вернулась оттуда с фуфайкой. Фуфайка была добротная, почти чистая.
— Смотрите, какая легкая, — Кадетова перекинула фуфайку с руки на руку, — Пух-перо!
— Можно я примерю? — спросил Сергей Иванович.
— Гарантий не вижу.
— Каких гарантий, бабушка?
— У меня такого внука не было. Где гарантия, что вы не уйдете в этой фуфайке?
— А если я вам свой пиджак дам подержать?
Кадетова задумалась. Сергей Иванович:
— Давайте чайку попьем и что-нибудь решим. Поверьте, я действительно хочу приобрести у вас эту фуфайку. Но мне нужно посмотреть ее. Пощупать.
8
Тем же вечером, после работы, Вячеслав Щербаков пошел в Новый Аристократический салон. Переоделся в туалете и пошел. Нарядился в костюм и рубашку с запонками. Запонки куплены на блошином рынке, по три рубля пара. Конечно, можно было купить на эти деньги несколько батареек, но…
Салон был нынче у Барсукова. Барсуков, вальяжный, из новых дворян. Седеющей щеголь. Живет один в трехкомнатной квартире, принимает по вторникам и четвергам. А сегодня именно четверг. Подъезжают на машинах и в такси. А Щербаков на троллейбусе. Но выходит за две остановки раньше. И прогуливается в парке. Как будто он так устал на автомобиле ездить, что вот решил пройтись. Воздух свеж, влияет на бодрость мышц и духа. Лицо оживает. Щербаков говорит в салоне, что работает с цифрами. Они думают, он брокер. Некоторые же высказывают сомнения.
— Нет, он математик. Молодой гений, — это Лерочка говорит. Лерочка Нулина. Многозначительно поднимает пальчик.
— Работает на правительство, — выдвигает гипотезу Афродит Матвеевич Чечевица. Чечевица. Граф, пишет алкоголическую прозу. Представляется так:
— Граф Чечевица. Еще и литератор. Работаю в жанре, мерси-простите, алкоголической прозы. Экспериментальное, экспериментальное!
Им зачитываются.
Сегодня Щербаков столкнулся у подъезда дома Барсукова с супружеской четой Хроновых. Хроновы увлекались спиритизмом. Они были молоды и бледны. Он не то князь, не то потомок княжеского лакея. Она — тоже голубых кровей. Рассказывает, как однажды сдавала кровь на анализ. Медсестра была удивлена необычным цветом крови. Это не просто так. Это доказательство.
— А как же! — подтверждает муж авторитетно.
И вот Щербаков столкнулся с ними. Не могли решить, кому войти первым. Лору Хронову пропустили, а Щербаков и Игорь Хронов стали у двери и ну реверансы разводить.
— Вы проходите!
— Нет, вы проходите!
— Пррррошу!
— Нет, Я вас прошу!
Наконец сыграли в камень-ножницы-бумага. Щербаков победил и прошел. Лифт, все ароматы в одном. Квартира, изысканное общество равных. В воздухе дым повис призрачной медузой.
В кресле сидел новый человек. Барсуков шепнул Щербакову:
— Храмов.
И этим было все сказано. Большой писатель. Щербаков, сам не чуждый литературы (он писал рассказы) — почтительно приблизился к Храмову. Уже старик, но мощный, с выдающейся челюстью и надбровными дугами, Храмов даже сидя похож был на громадный каменный памятник. Щербаков улыбнулся и представился. Храмов подался вперед:
— Молодой человек, вы знаете, что означает слово «жупел»?
Щербаков оторопел. Он не знал, что это слово значит. Решил сострить:
— Жупел, это когда уже, но не еще!
— Браво, браво! — похвалил вставший рядом Барсуков.
— А давайте играть в фанты! — предложила Лерочка. Она держала в одной руке рюмку водки, а в другой кильку.
— Давайте, давайте играть в фанты! — поддержала ее Лора.
Начали в фанты, пока Храмов не сказал:
— Мне не нравится эта игра. Давайте во что-нибудь еще.
И нахмурился. Барсуков заметил это и подскочил к нему с рюмочкой.
— Откушайте!
— Благодарю!
Опрокинул.
— Я умею джаз на батарее играть, — заявил Щербаков. Но Храмов обратился к хозяину квартиры:
— Вы обещали мне гомерический хохот.
В наступившей тишине Барсуков возвестил: «Сюрприз!» и направился к глубокому шкафу со стеклянными полками. Там, на фоне книг в дорогих обложках, стояли сервизы и наборы бокалов. Барсуков достал оттуда видеокассету. Подошел к телевизору подле окна, вставил кассету в магнитофон, жестом пригласил всех сесть.
Сели — кто на диван, а кто на стулья. Щербаков оказался между Лерочкой и Лорой. Лерочка была ближе и теплее. От нее пахло вишневой жвачкой.
— Интеллектуальное кино, — предположила Лерочка. Она шепнула это Щербакову в ухо. Она любила интеллектуальное кино.
— Наверное, — отозвался Вячеслав. Барсуков обронил слово значительно:
— Чаплин…
И нажал кнопку воспроизведения. С первыми же кадрами зрители засмеялись. Засучили, забрыкали ногами. Хронов сполз с дивана и стоял на четвереньках, кашляя. Одной рукой он держался за живот. Храмов дрожал в своем кресле, вытирал рукой вспотевший лоб и в перерывах между раскатами своего хохота громко вздыхал:
— Фух!
Юная еще совсем аристократочка Анастасия (она настаивала на полном имени) сначала прыскала в ручку, а потом так смеялась, так смеялась, что Барсуков сделал ей замечание:
— Потише.
После комедии все не могли отдышаться. Красный как рак Храмов встал и тяжелым шагом пошел в туалет. Щербаков, на ходу вытаскивая из пиджачного кармана новый свой фантастический рассказ, тоже последовал в коридор и постучал в дверь уборной.
— Кто там? — глухо спросил Храмов.
— Прошу решить мою писательскую судьбу, — отвечал Щербаков.
Патриарх литературы впустил его. Они заперлись. Щербаков, глотая слюну в пересохшем горле, вслух зачитывал Храмову фрагменты. Но старик прервал его. Милостиво разрешил:
— Читай-ка, братец, всё.
Щербаков выполнил просьбу. Храмов, по-королевски сидя на массивном, старого времени унитазе, кивал головой в понравившихся ему местах. Но иногда и давал меткий совет:
— А вот здесь слабИна. Надо деепричастие использовать. Уж поверьте моему слову.
И проводил по своему лицу рукой. Щербаков понимал, что слушая его, Храмов совершает невероятную мыслительную работу, анализируя каждое услышанное слово. Но вот Храмов закрыл глаза. Должно быть, чтобы пуще погрузиться в атмосферу рассказа. К окончанию произведения Храмов протянул вперед жилистые руки:
— Юноша! За вами — будущее отечественной литературы! И мировой в том числе!
В глазах его стояли старческие трудные слезы. Щербаков, в чрезвычайном волнении, выбежал из уборной в гостиную и, подняв рукопись, сказал:
— Виктор Николаевич благословил.
Барсуков хлопнул его по спине:
— Ну, молодой человек, теперь вы пойдете далеко! Удачи вам в вашем литературном плавании!
— Спасибо, — ответил Щербаков.