Соня, уйди! Софья Толстая: взгляд мужчины и женщины
1856 год. Заехал по пути из Севастополя в Ясную Поляну в Подмосковье, в село Покровское, к подруге детства Любе Берс (ее отец и отец Толстого были соседями по имениям, вместе охотились и дружили семьями). Вот этот момент, когда три девочки (Соне – одиннадцать лет) накрывают Толстому и его товарищу, их дяде К. А. Иславину, стол, – вот первая действительно яркая картина. Такое впечатление, что она одиннадцать лет провела «в ожидании Толстого». И не говорите мне про сорок лет, которые отделяли ее от детства и отрочества в начале работы над мемуарами. В это же время П. И. Бирюков просит Толстого написать свои воспоминания. И он пишет: «Моя жизнь» (название в точности, как у жены) и «Воспоминания». Все – о детстве! Помнит детство до мельчайших подробностей. Дальше – провал в памяти.
У вас нет такого впечатления, что жизнь Софьи Андреевны начинается с появления в их доме Толстого? Может, это у меня такая аберрация зрения?
К.Б./ Свои воспоминания о детстве, как единственном времени, в котором не было мучений, связанных с совместной жизнью с Толстым, Софья Андреевна все же очень берегла и лелеяла. Вы не увидите этого в ее мемуарах, но вы поймете это по ее Дневнику. Выскажу даже более радикальную мысль: она в каком-то смысле «погребла» свои воспоминания о детстве в период первых лет замужества. Как пытаются забыть первую любовь, которая слишком хороша и так контрастна по сравнению со всем, что встречается в жизни потом. Софья Андреевна принесла и свое детство, «единственное, что не отдано было» Толстому, в жертву их семейной жизни. Но не до конца «погребла», что-то постоянно внутри ее ныло и просило вспомнить то яркое и чистое, что называется детством. Вот Лев Николаевич и Т. А. Кузминская сумели память о детстве сделать фундаментом будущего, позволяли себе любить детство и вспоминать его. У Софьи Андреевны была с этим, скажем прямо, «проблема». Она не сумела позволить детству вырасти внутри себя, пыталась стереть его, чтобы создать «другую себя», которую точно будет любить Толстой, которая будет соответствовать его представлению об идеале. Вот так и вышло, что до нас дошло только самое живучее из «затертого».
Что помню я из «Моей жизни»? Гораздо больше вашего. Помню, как она гуляла с папа́ и сестрами по стенам Кремля – один из поступков отца, которые Соня называет «папа́ баловал». Очарование ночи и крепостных стен в свете фонарей… Как детьми, вместе с братом Сашей и Таней, готовили подарок для старшей сестры Лизы. Каждый вложил что-то свое, надеясь порадовать сестру, а она выкинула подарок. Описание радости от хозяйственных забот, как нравилось ей «дежурство», общение со служащими в доме, как она выдавала им провизию… И особенно запомнилось, как Сонечка готовилась к экзаменам на домашнюю учительницу, сговорившись со своей подружкой. Как она, вопреки мнению родителей, усердно занималась и сдала экзамены, «обскакав» сестру Лизу. А еще во время этих занятий у Зайковских они с подругой ели «запрещенную» колбасу, которую достали из-под дивана. Да, описания кукол и мишек в этих мемуарах нет, то есть того, что ждешь от ребенка, который погружен в забавы. Но Соня не была такой девочкой. Она была озорная, но ее больше привлекали люди, социальные игры, детский театр, шалости и забавы не с куклами, а с живыми людьми. Она свою фантазию использовала в написании пьесок, повести, в актерских ролях. Ей было интереснее «играть в жизнь».
Три сестрыП.Б./ Давайте поговорим о сестрах… Три сестры – каноническая ситуация. Не случайно Чехов написал пьесу «Три сестры». Не две и не четыре, а именно три. Есть русская поговорка: «Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын». Не знаю, можно ли так сказать о дочерях. Но то, что три сестры всегда составляют такое сложное, порой противоречивое, но все-таки единое «тело», для меня очевидно. И сравнивая трех сестер, мы имеем прекрасную возможность глубоко понять женскую психологию в целом – не так ли?
К.Б./ Не знаю… Если три сестры и составляют «один организм», то ему еще надо долго «настраиваться», чтобы ни одна из «частей» не наносила вред другим «частям». Помните, как у Пушкина: «Три сестрицы под окном пряли поздно вечерком…»? И что потом с этими сестрами было? Две объединились против одной. Не каждая за себя, а именно две объединились против одной. Я такое часто наблюдала со своими детьми. Если появляется кто-то третий в компании, то весь вечер идет постоянная перекомпоновка «по парам». Так что не знаю, возможны ли гармоничные отношения между тремя сестрами. Может быть, как у Танечки Берс, – дружна отдельно с одной и отдельно с другой? В моменты общей увлеченности или общей задачи – будут объединяться две взрослые дочери – Лиза и Соня. У них и платья бежевые, и в театр они вместе ездят, и писать письма кавалерам им обеим нельзя, и экзамен держат обе. Не было душевных отношений, была конкуренция, но что-то их объединяло в эти моменты.
Вроде цифра «три» считается завершенной, табурет может быть устойчивым при трех ножках. А между людьми так не работает, тут работает «закон Ноя» – каждому по паре.
П.Б./ И все-таки сестры…
ЕЛИЗАВЕТА АНДРЕЕВНА БЕРС (1843–1919) – старшая сестра. Но что значит – старшая? Она старше Сони всего на год. И на три года старше самой младшей – Тани.
Кстати. Из пяти сыновей Берс только один, Александр, был старше на год самой младшей сестры Танечки. Саша родился в 1845 году. Все остальные сыновья рождались после дочерей, некоторые значительно позже. Так, Вячеслав, будущий инженер путей сообщения, убитый во время революции 1905–1907 годов, родился в 1861 году. Это значит, что, когда Соня выходила замуж, он был грудным младенцем. Степан, самый близкий Толстому из сыновей Берс (он написал книгу воспоминаний о Толстом), родился в 1855-м. Десятилетняя разница с Соней. И вот я думаю, как органично была устроена эта семья! Сначала нарожали дочерей погодок, потом приступили к рождению сыновей. (Об умерших младенцах мы не говорим.) Девочки помогали матери нянчиться с мальчиками, и больше всего этой заботы легло на Соню. Но ей и нравилось это, в отличие от Лизы. Лиза была красивой, но холодной. Это отмечают и Соня, и Таня.
Правильные черты ее лица, серьезные выразительные глаза и высокий рост делали ее красивой девушкой, но она как-то не умела пользоваться жизнью, не умела быть юной, в ней не было той «изюминки», по определению Льва Николаевича, той жизненной энергии, что он находил в нас с Соней.
Вообще с сестрой Лизой мы дружны не были. Саша (брат. – П. Б.), Таня и я составляли одно дружеское, веселое и занятое своим особым миром целое; сестра Лиза держалась особняком, и ссоры с ней иногда обострялись. Построим мы себе из шалей и одеял домики; у нас идет целая жизнь воображения в этих домиках, Лиза же возьмет книгу и читает, например, «Космос» Гумбольдта. Наш шум ей мешает, она сердится.
Лиза всегда почему-то с легким презрением относилась к семейным, будничным заботам. Маленькие дети, их кормление, пеленки, все это вызывало в ней не то брезгливость, не то скуку. Соня, напротив, часто сидела в детской, играла с маленькими братьями, забавляла их во время их болезни, выучилась для них играть на гармонии и часто помогала матери в ее хозяйственных заботах.
Лиза – умная, красивая, но холодная и не общительная. Полная противоположность Соне и Тане, о которых Толстой впоследствии скажет, причем им в лицо, что они «очень паристы» (хорошо смотрятся в паре), как две лошади. И, будь они лошадьми, любой коннозаводчик дал бы за них хорошую цену.
К.Б./ Сомнительный комплимент! Вполне в духе Толстого. С другой стороны, зная, какой ценностью обладали лошади в XIX веке, это о-го-го какой комплимент! А Лиза, значит, коннозаводчиков не заинтересовала бы?