Могу я тебе кое что рассказать? (ЛП)

Я делаю выпад вперед, сжимая в кулаке край ее трусиков бикини, чтобы усадить ее к себе на колени. Прижимая мой член к себе, она слегка потирает его, делая меня скользким от ее влаги. Ее голова опускается мне на плечо, и я готов пробить стену, когда она слизывает пот, впивается зубами в мою кожу и стонет.
— Ты не можешь трахнуть меня здесь, — скулит она, такая драгоценная и нуждающаяся, сильнее прижимаясь ко мне. — Как бы мне этого ни хотелось, нас, вероятно, поймают. И, возможно, мы умрем от теплового удара.
— Ты сможешь прокрасться со мной в душ наверху?
Она прикусывает губу, пока обдумывает это:
— Не думаю. Что, если мама или папа позовут меня помочь с чем-нибудь? Это слишком рискованно.
— Ладно, я не могу жить с таким болезненным стояком, так что вот что мы собираемся сделать. Я буду в душе и буду думать о тебе, пока разберусь с этим, — я приподнимаюсь и заставляю ее взвизгнуть. — Иди в свою комнату и позаботься о себе, но обещай, что будешь притворяться, что твои пальцы — мои.
— Обещаю, — говорит она, двигаясь, чтобы слезть с моих колен.
— Подожди, — я притягиваю ее назад, кладу руку ей на затылок, приближая ее идеальный рот к своему для поцелуя, который длится недостаточно долго.
Мак’и’Наслаждение
Встреча с бывшей
Конечно, я помню все, что тебе нравится. Как я мог забыть?
Я знаю тебя. Я, блядь, тебя знаю.
Позволь мне позаботиться о тебе.
Вот так, детка. Отпусти себя.
Мне насрать, кто услышит, как ты кончаешь с моим именем на устах.
(Тяжело дышит и постанывает)
Почему мы вообще перестали этим заниматься?
  
Глава 26
 
Кэмерон
Когда солнце садится, мы укутываемся в шапки, шарфы и куртки для ежегодного выхода в деревню. Высоко между зданиями висят гирлянды огней, повсюду, куда ни глянь, мерцают украшения в виде снежинок, колокольчиков и свечей.
Во многих домах в палисадниках есть вертепы (прим. воспроизведение сцены Рождества), и, хотя все они похожи, Шерил заставляет нас останавливаться, чтобы полюбоваться каждой из них. В некотором роде приятно не торопиться.
Витрины магазинов в деревне тоже освещены, в каждой из которых установлены разные экспозиции. Лицо Ханны светится, когда она ведет меня от витрины к витрине, указывая на вещи, которые она любила с детства. Улицы закрыты для движения, по обеим сторонам стоят киоски, торгующие свежими блинчиками, горячим шоколадом и глинтвейном. Я чувствую себя так, словно нахожусь в рождественском фильме.
— Marrons Chauds! Marrons Chauds! (прим. французский [Маррон шодс!] — Теплые каштаны!) — кричит мужчина в охотничьей шапке на флисовой подкладке, и Ханна берет меня под руку, чтобы подвести к нему.
— Боже, спасибо, — говорит она, вытаскивая из кармана купюру. Она обменивает ее на две чашки с подозрительно выглядящими коричневыми комочками.
— Что ты собираешься заставить меня съесть? — спрашиваю я, как только мы оказываемся вне пределов слышимости.
— Жареные каштаны, — улыбается она, отправляя один в рот.
— Как в песне? Я и не думал, что они реально существуют.
— Ага. Существуют, и гораздо вкуснее, чем кажутся, — я верю ей на слово, но приятно удивляюсь, когда пробую один из них. Маслянистый и сладкий, с легким привкусом розмарина и соли.
Мы передаем их по кругу, следуя за ее родителями вниз к деревенской площади, мимо заснеженных склонов, окружающих базовую станцию, освещенных розовым и золотым светом. Из динамиков гремит рождественская музыка, когда родители втаскивают детей на санках наверх и с криками они спускаются обратно.
Площадь заполнена людьми, целые поколения семей гуляют вместе, тепло укутавшись в шарфы и шапочки с помпонами. Райан находит Кайлу в толпе, и все освобождают место для детей, чтобы им было лучше видно. Когда мы проходим мимо людей, раздается хор «Joyeux Noël» и «Bonnes Fêtes» (прим. французский — Счастливого Рождества и Чудесных праздников), и, поскольку Ричмонды отвечают всем тем же, я тоже.
 
— У тебя хороший французский акцент, — говорит Ханна.
— Может, мне стоит как-нибудь попробовать, — отвечаю я тихо, только для ее ушей. — Аудиозапись французского любовника.
— Это никогда не превзойдет твой естественный голос, — она улыбается мне, и мне так сильно хочется ее поцеловать. Не знаю, из-за нее ли это, или из-за избытка праздничного настроения, или из-за нашего теплого дыхания, повисшего в холодном воздухе между нами, но это кажется мгновением.
Я должен иметь возможность держать ее за руку, когда захочу, гладить по щеке и говорить ей, что она делает со мной. Я должен быть в состоянии собственнически обнять ее за плечи, прижать к своей груди и положить подбородок ей на макушку, пока она наблюдает за парадом.
Я не могу отвести от нее взгляда, и она тоже, пока не зазвенят колокольчики саней, и толпа вокруг нас не разразится радостными криками, прижимая нас всех ближе друг к другу.
— Он здесь! — сияет она, хватая Райана с другой стороны и подпрыгивая вверх-вниз. Что бы ни происходило между нами, я могу сказать, что этот момент значит для нее все. Дальше по улице в нескольких дюймах к нам приближаются деревянные сани в кузове не совсем настоящего грузовика с бортовой платформой.
— Joyeux Noël, Joyeux Noël (прим. Веселого Рождества), — кричит бородатый парень в толстом темно-бордовом костюме. Он машет в обе стороны улицы, армия эльфов в шляпах с колокольчиками на концах идет рядом с ним. Работая быстро, они высыпают конфеты в блестящих обертках в протянутые ладони как детей, так и взрослых. Со всех сторон видны счастливые, улыбающиеся лица, и я наконец-то понимаю, что значит пережить настоящее Рождество. Не то, которое спонсируется гигантскими корпорациями, а то, где все присутствуют в этом момент, и все, что им нужно — это они друг для друга.
Я тихо вкладываю свою руку в перчатке в руку Ханны, и она наклоняется ко мне, незаметная в толпе людей. Так и должно быть. Я и моя девочка.
С другой стороны от меня Шерил хватает меня за руку, и я неохотно отпускаю руку Ханны, прежде чем кто-нибудь заметит.
— Как гласит история, это его последняя остановка перед тем, как он улетит доставлять подарки на другой конец света. У Райана и Ханны есть двоюродные братья в Новой Зеландии, поэтому они очень завидовали, что он навестит их первыми.
— Кажется, мы лишь один раз сказали об этом, мам, — говорит Ханна. — Ты же выставляешься все так, будто мы вечно жаловались.
— Ох, я знаю. Вы были хорошими детьми, но я подумала, что это было мило, — она тихо хихикает, но это переходит в подобие всхлипывания, и когда я смотрю на нее сверху вниз, она вытирает слезу.
— Ты в порядке, любимая? — спрашивает Марк, обнимая ее. Она кивает, шмыгая носом, когда берет себя в руки, и наклоняется в его объятия.
— Я просто так счастлива, что мы все здесь вместе. Быстренько, сфотографируй меня и детей, когда он будет проходить мимо.
Мы с Марком отступаем назад, чтобы освободить Ханне и Райану достаточно места, чтобы они могли встать по обе стороны от своей мамы, ожидая момента, когда в кадре появятся сани с подъемником.
— Кэмерон, Кайла, вы тоже идите сюда, — говорит Шерил, подзывая нас к себе.
Когда потом Марк показывает нам фотографию, я вижу, что моя рука лежит на плече Ханны, как раз там, где ей и положено быть.
— Это точно кадр для фоторамки, — говорит он, похлопывая меня по спине.
Ужин — это роскошное, шумное мероприятие, сопровождаемое смехом, чоканьем бокалов и пожеланиями «bonne appétit». После очередного блюда из морепродуктов, состоящего из маслянистых гребешков и свежего розового лангустина, Марк подает на стол запеченную индейку с начинкой из каштанов, зелень с чесноком, пюре с трюфелями и хрустящий обжаренный картофель.