Они не люди. Книга вторая (СИ)

— Я просто выполнял свой долг.
— Долг, значит… — задумчиво произнес Аверин, — ты знаешь, Владимир, сдается мне, что это мы все тут тебе изрядно задолжали… И я даже не представляю, как вернуть такой долг… — он обвел взглядом присутствующих, — предлагаю выпить за Владимира.
— Да!
Сам Владимир молчал и продолжал незаметно вертеть вино. Но когда все подняли стопки, тоже коснулся их своим бокалом.
Кузя смотрел на Владимира с нескрываемым восторгом.
— Я тоже хочу стать героем! — воскликнул он, а потом наклонился и громко зашептал:
— Хочешь, я тебе краковской колбасы порежу? У меня есть в холодильнике.
— Хочу, — уголки губ Владимира дернулись вверх, и он поднял голову. И проговорил, не глядя ни на кого конкретно:
— Если мне будет позволено, я бы тоже хотел сказать тост.
— Конечно, — обрадовался Мончинский.
Аверин молча поднял стопку. Его примеру последовали остальные.
— Я бы хотел предложить выпить за Арину. И за ту безымянную диву, которая погибла ради того, чтобы передать нам информацию. Их тоже никогда не наградят. И не угостят обедом.
— …Но если бы не они, Рождественский и ему подобные и поныне процветали бы… — добавил Мончинский, — да! Давайте за них выпьем.
Под звон стопок из кухни появился Кузя. У него в руках была тарелка, полная нарезанной колбасы.
Разошлись уже за полночь. Мончинский ощущал, что выпил лишнего, но, может, это и к лучшему, даже без спиртного голова шла кругом. Его давно терзало чувство вины. И с каждым словом дива этим вечером оно только усиливалось.
Владимир открыл перед ним дверцу, помог устроиться на сидении в неудобной тяжелой шубе и, обойдя машину, сел за руль.
…Интересно, могут ли оштрафовать за то, что за рулем пьяный див? Мысль почему-то насмешила, вряд ли такое придет кому-то в голову. Да и не выглядел Владимир нетрезвым, только чуть более открытым и разговорчивым, чем обычно. Наверняка див догадывается о чувствах колдуна, ощущает его эмоции, ведь за последние несколько месяцев их связь стала очень сильной. Мончинский такого не ожидал. Но на острове он впервые ощутил эту связь по-настоящему.
— Владимир, — наконец решился он, — я должен тебе кое-что сказать… точнее, кое в чем признаться.
Владимир неотрывно смотрел на дорогу. Мончинский бросил на него умоляющий взгляд.
— Я… — начал он и замолчал, не зная, как правильно подобрать слова, — я… хочу извиниться.
— Колдуны редко извиняются, — ответил див.
— Но я должен! Потому что я болван. Даже хуже… Помнишь, в начале нашей совместной службы ты… насмехался надо мной, над моим страхом, неуверенностью. Я тебя очень боялся. А твои насмешки и пренебрежение… они уязвляли мое самолюбие. Я чувствовал себя униженным. Злился. И мечтал тебя наказать, избить, унизить в ответ. Я… я даже придумывал, как буду это делать. Мы в Академии проходили рекомендации по воспитанию дивов. А раньше целые книги писали, как правильно… наказывать. Так вот, я купил такую книгу, «Как надобно черта к порядку призывать» называется… проштудировал ее. Дома до сих пор стоит.
— Хорошая книга, — Владимир внезапно улыбнулся, — я читал ее. Мой хозяин, старший подьячий Тайной Канцелярии, любил эту книгу мне цитировать.
— О… — Мончинский смутился еще больше, — но я всерьез думал над тем, чтобы пустить эти советы в ход. А однажды, помнишь, когда ты сказал, что мне «не стоит пытаться прыгнуть выше головы», причем смотрел так презрительно… Я чуть не сорвался. Еле сдержался, мне хотелось призвать свое оружие и там же, на месте, избить тебя. Я сдержался лишь потому, что понимал, как глупо и нелепо буду выглядеть. Как… ребенок, кидающийся с кулаками на взрослого в бессильной ярости.
Владимир на мгновение повернулся и посмотрел в глаза Мончинскому:
— Я ощутил это. Когда я воспитываю колдуна, я не щажу его чувства. Но воспитываю я только тех, кого считаю достойным. После тренировки с его сиятельством графом Авериным и Кузей я понял, что толк из вас выйдет.
— А мне показалось, что ты тогда разочаровался во мне…
— Нет. Я увидел, что у вас есть контроль. Колдун может и должен наказать дива, если тот ведет себя неподобающе. Но не должен давать воли своим эмоциям и низким страстям. Вы с этим справились. И свою работу в Управлении выполняли в полной мере. Вам не за что извиняться.
 
— Но мне стыдно за свои мысли. И за то, что я трус.
— Для колдуна признать свои слабости — не трусость. Это разумно и помогает выживать.
— Но ты должен знать: у меня никогда не хватит сил наказать тебя и не выглядеть при этом нелепо. Поэтому лучше уж совсем этого не делать. Я это принял и начал у тебя учиться. А ту книгу я выброшу.
— Не нужно. Оставьте себе на память. После сдачи экзамена на высшую категорию почитаете и посмеетесь.
— Хорошо, — Мончинский счастливо улыбнулся, огромный камень свалился с его души. — А скажи, Владимир. Тот твой хозяин, который книгу цитировал, подьячий, это его ты потом… сожрал? Об этом есть в твоем личном деле. Ты ненавидел и презирал его? За то, что он жестоко с тобой обращался?
Владимир не ответил. Повалил густой снег, и див сосредоточенно всматривался в серо-черную мглу. Мончинский уже решил, что Владимир не хочет отвечать. Но тут он заговорил:
— Я упомянул, что читал эту книгу. Читать и писать меня научил именно он. Чертей тогда не было принято учить грамоте. И он же показал мне, что значит преданность делу. На старости лет он боялся, что с ним случится удар и он попадет в богадельню, поэтому приказал в таком случае сожрать его. А мне предоставил выбор: быть свободным или вернуться на службу. Он скопил тысячу рублей и оставил их мне. Три года я прожил, как человек, и только потом решил вернуться. Я до сих пор храню его память. Этого нет в моем личном деле, потому что я никогда никому об этом не рассказывал.
Он замолчал. И Мончинский понял, что больше не будет сегодня задавать вопросов.
Подъехали к дому. Владимир открыл перед колдуном дверцу. И уже собрался снова сесть за руль, чтобы отогнать машину в казенный гараж и вернуться в общежитие. Но Мончинский его остановил.
— Ты не поедешь в общежитие сегодня, — не терпящим возражений тоном заявил колдун, —
останешься у меня.
На этом его неожиданная самоуверенность так же неожиданно закончилась, и, бросив на дива быстрый взгляд, он спросил:
— Ты ведь не возражаешь?
Владимир молча запер машину. Они поднялись на четвертый этаж.
Мама Мончинского стояла на пороге.
— Сережа, — воскликнула она, — почему ты так поздно? Я жду-жду, уже начала волноваться. Ой… ты не один, — она заметила Владимира.
— Мама, — торжественно сказал Мончинский, — позвольте представить. Это Владимир. Мой напарник и, во многом, наставник. А это моя мама, Елена Николаевна.
Владимир вежливо поклонился.
А Елена Николаевна кинулась к нему.
— Ах, Владимир, как же я счастлива вас видеть! — она схватила дива за руки и мягко, но настойчиво потащила в глубь прихожей. — Проходите скорее, раздевайтесь. Сережа столько о вас рассказывал! И вот, наконец, познакомил лично. Вы даже не представляете, — она понизила голос, — как я рада, что Сережа работает именно с вами. Он говорил, что вы самый сильный див в Управлении, после дива князя, разумеется. Вы уж позаботьтесь о моем мальчике, он у меня один и такой безрассудный…
— Мама! — у Мончинского, пытавшегося выбраться из шубы, зарделись уши.
— Я позабочусь, — пообещал Владимир. Он с интересом наблюдал за неравной битвой
подвыпившего хозяина и шубы, но освободиться из цепких рук Елены Николаевны не мог.
— Ах, что же это я, сейчас чаю поставлю и комнату приготовлю, вы ведь останетесь? У нас есть специальная комната для гостей, вам там будет очень удобно. — Мама Мончинского, наконец, скрылась за поворотом коридора.
— Ты выпьешь с нами чаю? — с надеждой спросил Мончинский. Он слегка запыхался, но все же одолел шубу. — Мама рада будет.
Владимир кивнул.
Кузя убрал грязную посуду и немногочисленные остатки еды на кухню и ушел спать. А Аверин всё сидел за столом. Он думал. Думал о том, насколько его жизнь изменилась.