Чудеса и чашка чая (СИ)
– Дорогой мой, фрака твоего размера у нас не нашлось, но ты художник, а не какой-нибудь администратор! К тому же мы пойдем с тобой. Стой! Штаны сними, дай поглажу.
Редмонд понял, что сопротивление бесполезно. Он оделся и прикрыл всё безобразие собственным невзрачным пальто. Его цилиндр, к счастью, темно-серый – подходит и к пальто, и к этому, с позволения сказать, сюртуку.
На кэб у него хватало, и от захвата извозчика силами Галерки Редмонд отказался. Поэт-драматург облачился в клетчатый костюм с желтым шейным платком и темно-синее пальто. Госпожа Амандия в пурпурном платье истинно королевского оттенка и красной пелерине привлекала больше внимания, чем оба ее спутника, вместе взятые.
Спутники шли по обе стороны Редмонда, будто подозревали, что он может сбежать. Такая мысль действительно была, но с подобной “охраной” и свертком в руках это было невозможно.
К галерее Артиса подъехали в пять минут одиннадцатого. В ответ на вопрос служителя поэт скинул ему на руки пальто, Амандия последовала его примеру с накидкой, и Редмонду ничего не оставалось, как передать сверток поэту и разоблачиться вслед за всеми.
Поэт двигался сквозь присутствующих будто лодка через тихую заводь. Редмонд лишь тихо подсказывал: второй зал направо… вот тут, за второй колонной.
Конечно, место не оставили пустым. Поэт снял чей-то пейзажик, взял из рук Редмонда вставленный в паспарту портрет, водрузил его на стену и картинным жестом снял простынь.
Вокруг ахнули. Господин Артис уже спешил к месту скандала.
– Что происходит? Господин Чаркол, что вы себе позволяете? Что… это?
– Как и было обещано, “Гордость короля”, – ответил поэт. – Портрет актрисы Амандии Рухан в роли королевы Эльзабет. Что есть наивысшая гордость короля, как не прекрасная королева?
Господин Артис, казалось, задохнулся от наглости собеседника.
– Артис, говорил я тебе, что овечки отживают свое? – господин в иссиня-черном цилиндре показал тростью на девочку с кувшином на соседней стене. – Прекрасно! Обратите внимание, господа, на что способен уголь в умелых руках.
“Да это же…”
Рендмонд оцепенел, не решаясь произнести даже про себя имя господина с седыми усами. Это же владелец конкурирующей галереи напротив, господин Мангельм!
Вокруг загомонили, заговорили, задвигались. Кто-то возмущался осквернением храма живописи ремесленным исподним – уголь годится лишь для набросков, и только! Кто-то восхищался новым словом в высоком искусстве. Господин Мангельм смеялся, Артис что-то ему доказывал, Мангельм шепнул пару слов молодому человеку рядом, тот направился к Редмонду и протянул карточку: “Бульвар Мартиш-Хилл, пятнадцать, четыре часа дня”. Оторопев от того, как повернулось дело, Редмонд едва не пропустил новый скандал.
– Госпожа-а-а Рухан! Мне говорили, что искусство – великий обман, но чтобы настолько! Не напомните, когда бы вы играли королев?
– Клоcпис-с-с… – поэт шагнул вперед, прозаически сжав кулаки, но госпожа Рухан истинно королевским жестом остановила его порыв и приняла вид – копию рисунка.
– Кто вас растил и воспитал?
Вас презирает королева,
И ваше счастье, что для гнева
Ваш статус слишком низко пал.
– Великолепно! – Мангельм взмахнул тростью и насмешливо глянул на позеленевшего от злости Артиса. – Чьи это стихи?
Поэт снял котелок и отвесил глубокий поклон, будто на нем старомодный камзол, а в руках – широкополая шляпа, что метёт перьями пол.
– Чтобы мир не погряз в производствах нелепых,
Творцу заплатите чеканной монетой!
Мангельм хохотнул:
– Госпожа Рухан, приходите в четыре часа вместе с вашими приятелями. Моя галерея не чужда новым веяниям. Кажется, в столице уже ставили эксперименты, соединяя картины и поэзию. Чем мы хуже?
Мини-бонус
– М-да, – Пэм откинулась на диванные подушки. Одной рукой она почесывала за ухом Майкрофта, другой гладила Минерву, а Фицуильям пристроился сбоку и недовольно мявкнул, когда она пошевелилась. – Всего-то трое. Говорят, волноваться нужно, начиная с шести. Что, прохвосты, еще троих примете?
Майкрофт скосил на нее зеленый глаз и фыркнул.
Когда-то ей хватало одной Минервы. Но сын отправился за счастьем в Новый свет и не мог взять Майкрофта с собой, а Фицуильям нашелся сам – сидел под снегом и дрожал. Ехидные соседки сказали, что четвертый, пятый и шестой – вопрос времени.
Внезапно как по команде все три усатых компаньона вскочили и навострили уши. Фицуильям, стелясь по полу как заправский охотник, подкрался к входной двери и затаился. Остальные подтянулись следом.
– Что там?
Никто из троицы и ухом не повел. Пришлось подойти самой.
– Что?
Майкрофт приник носом к щели.
Отогнав всех троих подальше и вооружившись зонтом, Пэм отперла замок и потянула ручку на себя. Что?!
За дверью стоял мешок. Нет, стоял – неверное слово. Мешок за дверью шевелился, будто нечто пыталось вылезти наружу. Но это не самое страшное: внутри мешка жалобно плакали.
* * *
– И чем же вас кормить?
На ковре гостиной жались друг к другу три… Пэм затруднялась подобрать определение. Больше всего они были похожи на осьминогов, у которых щупальца заканчиваются тремя пальцами, а четыре глаза смотрят в четыре стороны. Все “осьминожки” были разных цветов: красный, оранжевый и синий.
У нее и мысли не возникло сдать неведомых детенышей ученой братии – а в том, что это были детеныши, Пэм не сомневалась. Их же посадят в клетку и будут мучить! А то еще кого-нибудь из них… нет-нет! Ни за что!
К вечеру выяснилось, что Красный предпочитает морковь, Синий обожает салат, а Оранжевый способен умять две сырых картофелины сразу. Мяса они съели по чуть-чуть, зато нетерпеливо попискивали, когда Пэм наливала в блюдце молоко. Пили они забавными трубочками, которые вытянулись из брюшка.
Конечно, хвостатые старожилы давно прорвались к гостям. Майкрофт, раздувшись как шар, обошел их по широкой дуге, потянул носом, осторожно потрогал лапой Красного и фыркнул. Осьминожки замерли и что-то пропищали. Удовлетворившись ответом, предводитель домашнего зверинца улегся рядом. Минерва обнюхала каждого малыша и принялась по очереди их вылизывать. Фиц скакал туда-сюда, и один из осьминожков запрыгал рядом.
Спать легли поздно и какое-то время делили кровать. Но Майкрофт разогнал всех по местам. Красный устроился в ногах, Оранжевый – на второй подушке рядом с Фицем, а Синий прижался под мышкой. Его Пэм определила как самого младшего и боязливого.
* * *
Прошла неделя с тех пор, как в доме Пэм появилось пополнение, и, когда она услышала стук в дверь, мелькнула мысль не открывать. Никого нет дома! Но все-таки здравый смысл пересилил.
За порогом стояла… смерть? Фигура в балахоне с глубоким капюшоном отчего-то неуверенно переминалась.
– Птостите пожадуста, – прогнусавили из-под капюшона.
“Какая вежливая смерть, – подумалось Пэм. – Может быть, она позволит мне зайти к соседке и отдать ей зверинец? Но как быть с новенькими…”
– Одид эдьгдиб сбежад и пдыгдуд сюда. Я бдосидся за дим и потедяд межок с подадками.
– Подарки? – опешила Пэм. – Это подарки?
– Ду да. Бдогие йудые кададиксы да Довый дзыкл ходяд эдьгдиба. Я водду?
– Да-да, входите…
Юные кададиксы… Эдьгдибы… Новый цикл… Со звенящей головой Пэм провела “смерть” в комнату, где Майкрофт учил Красного умываться, Минерва, свесившись с кресла, хлопала Синего по третьему и пятому лапо-щупальцу попеременно, а Фицуильям играл с Оранжевым в догонялки. Оба с одинаковой ловкостью скакали по каминной полке, столу и карнизу. И вдруг Пэм отчетливо поняла – не отдаст. Так “смерти” и сказала:
– Не отдам.
– Ждо?
– Не отдам!
Торговались долго. Гость воздевал четыре руки – или три? балахон он так и не снял, немудрено запутаться. И шмыгал… Пэм затруднялась сказать, чем. В конце концов сдался.
* * *
Живется ей, конечно, непросто. К миру прямоходящих восьминогов она привыкла. Какадиксы тоже свыклись с ее существованием, даже сделали ей специальный драдуклёс: с одной рукоятью и двумя педалями. Но звание лучшей воспитательницы молодняка эдьгдибов за красивые глаза не дают, особенно, если ты настолько отличаешься от местных специалистов. Эксперты питомника, пусть и с трудом, но признали ее первенство. Правда, иногда ворчат, что заносит тут ветром всяких… с зонтиками и … как их… гожками?