Кривой домишко

— О! Но как же Роджер! — Магда резко повернулась к Роджеру: — Бедняжка Роджер! Наш милый старик хотел помочь тебе, но смерть помешала ему… И теперь Роджер не получит в наследство ничего. — Магда величественно повернулась к дочери: — София! Ты просто обязана помочь Роджеру.
— Нет! — Клеменси шагнула вперед. Лицо ее приобрело непреклонное выражение. — Не надо. Нам ничего не надо.
Роджер, похожий на огромного добродушного медведя, неуклюже подошел к Софии и нежно взял ее за руку.
— Я не возьму у тебя ни пенни, милая девочка. Как только все дела в доме будут улажены, мы с Клеменси уедем в Вест Индию и начнем там новую, простую жизнь. Если когда-нибудь я окажусь в крайней нужде, я обращусь за помощью к главе семьи, — он обаятельно улыбнулся Софии. — Но до тех пор я не возьму у тебя ни пенни, ведь на самом деле я очень непритязателен — Клеменси может это подтвердить.
Неожиданно подала голос Эдит де Хэвилэнд.
— Все это, конечно, замечательно, — сказала старая леди. — Но вы не должны забывать и о внешней стороне дела. Если ты, Роджер, обанкротишься, не приняв помощи Софии, а потом уедешь куда-то на край света — в обществе пойдут неприятные для Софии разговоры.
— Да что значит общественное мнение? — презрительно сказала Клеменси. 
— Для вас, Клеменси, ничего, — отрезала Эдит де Хэвиленд. — Но София живет в этом мире. Она девушка со светлой головой и добрым сердцем, и я не сомневаюсь, что Аристид абсолютно прав в своем выборе главы семьи, хотя для наших английских умов и кажется несколько странным решение обойти наследством двоих сыновей. Но полагаю, будет неприятно, если кто-то заподозрит Софию в жадности и нежелании помочь разорившемуся родственнику. 
Роджер подошел к тетушке, обнял ее и прижал к себе.
— Тетя Эдит! — сказал он. — Вы милая… и такая упрямица. Но вы совсем не понимаете Клеменси! И я сам знаю, чего мы с женой хотим, а чего — не хотим.
Внезапно вперед выступила Клеменси, на ее худых щеках полыхали алые пятна.
— Никто из вас, — вызывающе заявила она, — не понимает Роджера! И никогда не понимал! И не думаю, что когда-нибудь поймет! Пойдем, Роджер.
И они покинули гостиную. Мистер Гэйтскилл кашлянул и принялся собирать бумаги. Лицо его выражало глубокое неодобрение. Он терпеть не мог семейных сцен, следующих за оглашением условий завещания. По нему это было хорошо видно.
Наконец я перевел взгляд на Софию: у камина стояла стройная красивая девушка с гордо поднятой головой и твердым ясным взглядом. Только что она стала обладательницей огромного состояния, но главной моей мыслью сейчас была мысль о том, насколько одинока стала София в одно мгновение. Между ней и ее семьей возникла непреодолимая преграда, и мне показалось, что девушка уже осознала этот факт и безропотно смирилась с ним. Старый Леонидис переложил на ее плечи тяжелый груз ответственности, веря, что он ей по плечу. Но в этот момент мне было ее нестерпимо жаль.
До сих пор София не произнесла ни слова — ей еще не дали такой возможности. А за внешней расположенностью семьи к девушке я уже ощутил скрытую враждебность. Даже в разыгранной Магдой изящной сценке мне почудилась тонкая нотка недоброжелательности.
Откашлявшись, мистер Гэйтскилл произнес краткую осторожную речь:
— Позвольте мне поздравить вас, София. Вы стали чрезвычайно богатой женщиной. Хочу вас предостеречь от… э-э… совершения каких-либо неосмотрительных шагов. На текущие расходы я могу представить вам некоторую сумму наличными. Если вы пожелаете подробно обсудить положение ваших дел — всегда буду рад помочь вам советом. Назначьте мне встречу в отеле «Линкольн».
— Роджер… — упрямо начала Эдит де Хэвилэнд.
— Роджер, — перебил ее поверенный, — должен заботиться о себе сам. Он взрослый человек… э-э… пятидесяти четырех лет от роду, кажется. И Аристид Леонидис был совершенно прав, знаете ли. Роджер — не деловой человек и никогда таковым не будет. — Гэйтскилл взглянул на Софию: — Вы, конечно, еще можете спасти фирму по поставкам от банкротства, но не обольщайтесь надеждой, что Роджер сумеет успешно вести ее дела.
 
— Спасать фирму дяди Роджера я и не подумаю, — София впервые за все это время подола голос — и голос ее был решителен и деловит. — Это абсолютно бессмысленная затея.
Гэйтскилл исподлобья взглянул на девушку и незаметно улыбнулся. Потом попрощался со всеми и вышел.
Несколько мгновений в гостиной царило молчание, затем Филип медленно поднялся на ноги.
— Мне пора вернуться к работе, — сказал он. — Я и так потерял слишком много времени.
— Отец… — голос Софии прозвучал неуверенно, почти умоляюще.
Я почувствовал, что девушка чуть вздрогнула и слегка отшатнулась назад, когда отец устремил на нее холодный, враждебный взгляд.
— Извини, что не поздравляю тебя, — произнес он. — Но все это явилось для меня большим потрясением. Я никогда не мог даже предположить, что мой отец так унизит меня… в благодарность за мою искреннюю любовь и преданность… Да, любовь и преданность! Боже мой! Как? Как он мог так поступить со мной?! Он всегда был несправедлив ко мне — всегда!
Впервые из-под маски ледяного спокойствия проступили человеческие черты.
— О нет, Филип, ты не должен так говорить, — вмешалась тетя Эдит. — Не расценивай завещание Аристида как очередное оскорбление в свой адрес. Это совсем не так! Просто когда люди старятся, они самым естественным образом тянутся к молодому поколению… Уверяю тебя, дело только в этом. И кроме того, у Аристида всегда было чрезвычайно острое деловое чутье. Он часто говорил: делить состояние нельзя…
— Он никогда не любил меня, — произнес Филип тихим охрипшим голосом. — Для него существовал один Роджер… И вот наконец… — Выражение крайней злобы исказило его прекрасные черты. — Наконец отец понял, что Роджер — глупец и неудачник, и лишил обожаемого первенца наследства.
— А как же я? — сказал Юстас.
До сих пор я едва обращал на него внимание, но успел заметить — мальчик дрожит всем телом, словно с трудом сдерживая сильнейшее волнение. Лицо Юстаса горело, в глазах стояли слезы, в срывающемся голосе слышались истерические нотки: — Это позор! Просто позор! Как смел дедушка так поступить со мной? Как он смел?! Я был его единственным внуком. Как он смел предпочесть мне Софию? Это подло, я ненавижу его! Ненавижу! И никогда в жизни не прощу ему этого. Отвратительный старый тиран! Я желал его смерти. Я мечтал уехать из этого проклятого дома и жить независимо… А теперь я должен буду бегать на задних лапках перед Софией, выклянчивая подачки, и выглядеть полным идиотом. Лучше умереть…
Голос Юстаса сорвался, и мальчик опрометью бросился из комнаты.
Эдит де Хэвилэнд осуждающе поцокала языком и пробормотала:
— Никакой выдержки!
— А я прекрасно понимаю, что он чувствует сейчас! — воскликнула Магда.
— Я в этом не сомневаюсь, — ядовито заметила тетя Эдит.
— Бедняжка! Пойду утешу его.
— Но, Магда!.. — И мисс де Хэвилэнд поспешила за миссис Леонидис.
Их голоса стихли в отдалении. София продолжала смотреть молящим взглядом на отца, но тот уже взял себя в руки и был спокоен и враждебно-холоден.
— Ты прекрасно использовала свои возможности, София, — произнес Филип и вышел из гостиной.
— Какие жестокие слова! — воскликнул я. — София…
Девушка протянула руки ко мне, и я обнял ее.
— Тебе пришлось нелегко сегодня, милая.
— Я их хорошо понимаю, — сказала София.
— Этот старый черт, твой дедушка, не должен был взваливать на тебя такое бремя.
София выпрямилась.
— Он верил: мне это по силам. Значит, действительно по силам. Только… жаль, что Юстас так обиделся.
— Он скоро отойдет.
— Ты думаешь? Он очень долго и очень болезненно все переживает. И мне страшно неприятно, что отец так уязвлен.
— Зато с твоей матерью все в порядке.
— Нет, она тоже не в восторге. Конечно, малоприятно выпрашивать у дочери деньги на постановку спектаклей. Вот увидишь, и глазом моргнуть не успеем, как она заведет разговор о постановке «Эдит Томпсон».