Кривой домишко
Роджер тяжело повалился в кресло. Его жена спокойно подошла к нему.
— Ну, Роджер, достаточно. Не заводи себя.
— Конечно, дорогая… Конечно. — Он взял ее за руку. — Но как я могу оставаться спокойным… Как могу я сдерживаться…
— Но мы все должны оставаться спокойными, Роджер. Инспектор Тавернер нуждается в нашей помощи.
— Совершенно верно, миссис Леонидис.
— Как я хотел бы задушить эту мерзавку собственными руками! — вскричал Роджер. — Отобрать у старика несколько последних лет жизни!.. Да будь она здесь!.. — Великан вскочил с кресла, трясясь от ярости, и вытянул вперед руки с судорожно скрюченными пальцами: — Да! Я бы свернул ей шею, свернул ей шею…
— Роджер! — резко сказала Клеменси.
Опомнившись, он сконфуженно поглядел на жену.
— Извини, дорогая. — Потом повернулся к нам: — Извините… Я… Простите меня…
И он снова вышел из гостиной.
— На самом деле он и мухи не обидит, — сказала Клеменси, едва заметно улыбаясь.
Тавернер вежливо кивнул в ответ.
Потом он начал задавать традиционные вопросы.
Клеменси Леонидис отвечала коротко и точно.
В день смерти Аристида Леонидиса Роджер был в Лондоне, в главном офисе его фирмы по поставкам. Он вернулся во второй половине дня и по обыкновению провел некоторое время у отца. Сама Клеменси в тот день находилась, как всегда, на работе, в институте Ламберта на Гоуэр-стрит, и вернулась домой к шести часам.
— Вы видели своего свекра в тот день?
— Нет. Последний раз я встречалась с ним накануне. После обеда мы пили у него кофе.
— Но в день смерти вы его не видели?
— Нет. Правда, я ходила на его половину — Роджер вспомнил, что забыл там свою любимую трубку. Но она лежала на столике прямо в прихожей, поэтому мне не пришлось беспокоить старика. Он любил подремать после шести часов.
— Когда вы услышали о приступе?
— Сюда примчалась Бренда. В половине седьмого или минутой-двумя позже.
Как я уже знал, вопросы эти ничего не значили для Тавернера — но теперь я видел, как пристально изучает инспектор сидящую напротив него женщину. Он задал ей еще несколько вопросов, касающихся характера ее работы. Клеменси ответила, что занимается исследованием радиационных эффектов атомного распада.
— Значит, вы работаете над атомной бомбой?
— Нет. Институт занимается изучением воздействия радиации на живые организмы.
Закончив разговор, Тавернер поднялся и выразил желание осмотреть эту часть дома. Клеменси казалась несколько удивленной, но повела нас по комнатам безо всяких возражений. Спальня со сдвоенными, покрытыми белыми покрывалами кроватями и минимальным количеством незамысловатой мебели напомнила мне то ли больничную палату, то ли монастырскую келью. Обстановка ванной комнаты отличалась такой же простотой и скромностью: ни туалетного столика с набором косметики, ни роскошных приспособлений для пользования душем. Кухня была пуста, безукоризненно чиста и оборудована различными агрегатами практического назначения. Потом Клеменси распахнула перед нами очередную дверь со словами:
— А это кабинет моего мужа.
— Входите, — раздался голос Роджера. — Входите, пожалуйста.
Я незаметно облегченно вздохнул. Царящая в этой половине дома атмосфера безупречной чистоты и аскетизма действовала на меня угнетающе. Эта же комната в полной мере отражала своеобразный характер хозяина. Здесь находился огромный круглый стол, заваленный бумагами, старыми курительными трубками и щедро посыпанный пеплом. У стола и стен стояли старые, потрепанные кресла. На стенах висели пожелтевшие от времени групповые фотографии (класса, крокетной команды, воинского подразделения), а также акварели, изображавшие пустыни и минареты, парусники, море и закатное небо. Так или иначе, это была приятная комната, принадлежавшая приятному, благожелательному и общительному человеку.
Роджер неуклюже разливал в стаканы вино из графина, одновременно смахивая на пол с одного из кресел книги и бумаги.
— Не обращайте внимания на беспорядок. Я тут все перевернул вверх дном. Разбираю бумаги. Скажите, когда хватит.
Инспектор от вина отказался. Я — нет. Роджер направился ко мне со стаканом, повернув при этом голову к Тавернеру:
— Вы должны извинить меня. Я в совершенно растрепанных чувствах.
Он оглянулся почти виновато, но Клеменси в комнате уже не было.
— Она замечательная, — сказал Роджер. — Я говорю о жене. Все это время она держалась великолепно — просто великолепно! Я бесконечно восхищаюсь этой женщиной. А ведь ей приходилось трудно, ужасно трудно до того, как мы поженились. Позвольте мне рассказать вам. Ее первый муж был отличный парень, со светлой головой — но с очень слабым здоровьем… Туберкулез. Он занимался какими-то важными исследованиями — кажется, в области кристаллографии. Парень работал как зверь, получал какие-то гроши, но отступать не собирался. Клеменси буквально батрачила на мужа, содержала его и все время знала — он не жилец на этом свете. Но никогда не жаловалась — ни разу не позволила себе ни малейшего проявления слабости. И всегда говорила, что совершенно счастлива. Потом ее муж умер, Клеменси ужасно страдала. В конце концов она согласилась выйти за меня. Я был рад подарить ей хоть немного покоя и счастья. Я не хотел, чтобы Клеменси продолжала работать, но она посчитала недостойным бросать работу в военное время; да и сейчас, кажется, не собирается покидать институт. Но она прекрасная жена — самая прекрасная из всех, какие когда-либо существовали. Боже, как мне повезло! Ради нее я готов на все.
Тавернер вежливо покивал. Потом (в который раз за сегодня) принялся задавать собеседнику традиционные вопросы.
Когда Роджер впервые услышал о начавшемся у отца приступе?
— За мной прибежала Бренда. Отцу стало плохо… Она сказала, что у него начался приступ удушья. Всего за полчаса до этого я сидел у своего милого старика, и он был в полном порядке. Я помчался к нему. Он лежал с посиневшим лицом и задыхался. Я бросился вниз, к Филипу. Тот позвонил доктору. Я… Мы ничего не могли сделать. Конечно, тогда мне и в голову не могло прийти, что все это обернется такой нелепостью… Нелепостью? Я сказал «нелепостью»? Боже, какое неуместное слово!
С некоторым трудом мы с Тавернером выбрались из перенасыщенной эмоциями атмосферы кабинета Роджера и наконец обнаружили себя снова стоящими у дверей на верхней лестничной площадке.
— Да-а, — протянул Тавернер. — Какой разительный контраст с младшим братцем. — И добавил ни с того ни с сего: — Любопытная вещь, эти комнаты. Могут много чего порассказать о своих хозяевах.
Я согласно кивнул, и Тавернер продолжал:
— И какие любопытные супружеские пары иногда составляются, не правда ли?
Я не понял, кого он имеет в виду: Клеменси с Роджером или Филипа с Магдой. Его слова легко можно было отнести и к тем и к другим. И все-таки оба этих брака можно было расценивать как счастливые. Во всяком случае, Роджер и Клеменси безусловно счастливы друг с другом.
— Он не похож на отравителя, как ты считаешь? — спросил Тавернер. — Конечно, трудно судить наверняка. Его жена больше отвечает представлению об убийце. Безжалостная женщина. Может быть, слегка сумасшедшая.
Я согласно кивнул:
— Но вряд ли она стала бы убивать человека только потому, что не одобряет его жизненных целей и образа жизни. Возможно, если она действительно ненавидела старика… Но разве кто-нибудь совершает убийство из одной только ненависти?
— Да, мало кто, — сказал Тавернер. — Во всяком случае, я с такими никогда не сталкивался. Нет, скорее всего, это миссис Бренда. Но, бог знает, сможем ли мы раздобыть когда-нибудь хоть какие-нибудь доказательства…
Глава 8
Дверь, ведущую в противоположное крыло здания, открыла горничная. Она поглядела на Тавернера испуганно и одновременно слегка надменно.
— Вы хотите видеть миссис?
— Да, если можно.
Горничная провела нас в просторную гостиную и вышла.