Спать и верить. Блокадный роман

— Я хоть понравилась тебе? — быстро, но аккуратно — фрагменты одежды в военном порядке на спинку стула — раздеваясь, Ульяна смотрела ему в глаза. — По тебе, Макс, не поймешь. Такой ты… нездешний.
— Понравилась, конечно, — смутился Максим. Он хотел еще Ульяну, и рисовал ее себе в мокрых ночных картинках. Но понял так, что у них с Арбузовым симбиоз, что ли… Тем более, Антон Иваныч строго просил без него не… Рассуждать сейчас об этом Максим, конечно, не стал.
— Сильнее! Сильнее! — кричала Ульяна так, что Максим опасался, что слышно на этаже.
И сильнее все требовала — он не слишком хотел сильнее. Он хотел медленнее. Впервые ладно, но всякий-то раз чего рвать на силу и скорость. С Еленой Сергеевной в этом смысле поприятнее было. Плавно.
Утихомиривая, смял в щепотке сочный просак, Ульяна мурлыкнула. Проник в задние покои, Ульяна рычала.
После этого хрюкнула уже тихо, затулилась ему под руку, покрывалом прикрылась и едва не задремала. Максим тоже, хотя, в общем, труба звала.
Ульяна понюхала Максиму сгиб локтя.
— Ты пахнешь, — сказала, — как ребенок… до полового созревания. Почти без запаха.
— Удобно, — сказал Максим.
— Ты вообще такой незаметный, — продолжала Ульяна, поглаживая его по животу. — Что там в Москве, в конторе курсы по незаметности?
— Конечно. Лучшие выпускники умеют достигать невидимости.
— Так вам таким в шпионы надо, в тыл врага. Тут мы без вас уладимся.
— Я шпионом и хотел, с детства… Дома в шкафу прятался, чтобы бабушка не нашла.
Потянуло на откровенность, что вряд ли правильно. В детстве еще такая игра занимала: заходил в подъезд и мчал до своего третьего этажа скачками, представляя, что сзади догоняют преследователи, они быстрее, но у него фора. Надо успеть заскочить в квартиру и щеколду накинуть, а преследователи — носом в дверь…
— У меня там враг народа в кабинете, — с сожалением сказала Ульяна и решительно покрывало сбрызднула. — И двое в очереди.
— Может я и есть шпион, — сказал Максим. — Только немецкий.
— Ну-ну. Ко мне на допрос не попади… По знакомству отымею по полной программе.
— А я, может, мазохист.
— Да непохоже…
— А на что похоже?
— Да вот шут тебя знает, Максик. Правда, может, шпион?
  
110
 
Мама снарядилась вдруг пилить дрова. Делать этого она и раньше-то не умела, теперь — у слабой — пила просто рвалась из бревна вылететь и голову снести. И маме, и еще кому-нибудь, кто необдуманно окажется вблизь.
— Мама-мама! — застала ее Варенька. — Зачем же ты? Не надо! Мы с Кимом все напилим. Да ты так дышишь, мама, зачем?
— Хочется, Варвара.
— Хочется?!
— Я, Варвара, когда в кресле качаюсь, то так хорошо, все исчезает, а я будто одна остаюся и в пустоте качаюся, в пустоте. А потом смотрю: и сама уже исчезла. И меня не-етуу… Страшно, Варвара, страшно.
— Мамушка! И при чем же пилить?
— А когда я пилю, Варвара, когда я пилю туда-сюда, как в кресле качаюсь… И все исчезает, а я — не-ет! Потому что я пильщик, и имею, Варвара, небесное соответствие.
— Небесное соответствие, мама?
Варенька волновалась. С одной стороны, ей представлялось замечательным, что мама хочет пилить дрова. Это же силы самой жизни! С другой — опасения за травмы и разум.
— Небесное, доча. Созвездию Пильщика.
— Ой. А разве есть такое созвездие?
— Должно быть, доча.
  
111
 
Максим понял, что, расставшись, вздохнул с облегчением, но тут же заметил, что Ульяна, например, оставила трусы.
Вот, например, зачем? Провокация? Одному чорту ведомо, какая у них с Арбузовым игра.
Это ладно, впрочем. Трусы и трусы. Пусть пока будут.
Размер вот только. Максим взял трусы — синие такие парашюты — растянул. Вдвоем ведь втиснуться можно.
Не надо бы больше Ульяну. Рекордсменские груди и задницы Максима никогда специально не привлекали, побаивался он таких женщин — казалось, что можно в такой завязнуть и сгинуть в такой, там, внутри. Чмокнет лоном — и ап!
С воздержания да после ульяниных аттракционов пошла она хорошо, но больше не надо. Вот где проблема: начнешь избегать — будут мстить.
 
Ну, тоже пока ладно.
Достал водку из ледника. Сегодня еще не пил, терпел. Первый похмельный глоток самый прекрасный, и тем прекраснее, чем дольше протерпишь. Вселенная будто встряхивается на мгновение и устанавливается на место, и происходит все это внутри человека.
В груди будто разворачивается жаркий цветок.
Наполнил полстакана граненого, передумал, перелил во флягу, поднялся на крышу. День был ясный, воздух глубокий, небо как на картинке, крыши, припорошенные снежком, в проплешинах разноцветные. О войне сверху ничего не напоминало, а аэростаты, качавшиеся над Биржей, казались просто праздничными украшениями.
Документ, за которым возвращался, снова забыл, на лестнице чертыхнулся, опять вернулся. Выходя, уследил по примете свою тень на стене. Смотреться в зеркало, если вернулся, это как-то пошло, а вот в тень — забавно.
  
112
 
— Дорога через лед? — переспросил Сталин.
— Да, Иосиф.
— Ай, Маратик… Сожалею я о тебе…
— Почему же, Иосиф?
— Трудно теперь ленинградцам.
— Да уж, не сказать что легко.
— И тебе, их вождю, трудно стократ!
— Да и тебе, думаю, несладко, Иосиф. За всю страну в ответе.
— Это ты верно подметил, Маратик. Что у тебя с «Д»?
  
113
 
Перебирая фотокарточки, Варенька не нашла ту последнюю, где они с Арькой в Народном парке, на фоне американских горок. Были и другие их снимки вместе, но эта — самая взрослая, что ли. И самая красивая.
В этом году, на майские. Оба такие модные!
Она: в новых замшевых туфлях, салатовых, в длинной узкой юбке. Белая блузка, бежевый берет чуть набекрень, челка укороченная, а на висках вчера в парикмахерской придуманы такие крючками завитки.
Он: в парадных фланелевых брюках, светло-синих, в голубой рубахе (воротник с острыми длинными углами), черный пиджак с ватными плечами, хотя плечи у него и так — на зависть.
И самая, что ли, откровенная карточка: Арька приобнял ее за талию, не смущаясь Вани Родеева, который, случайно в парке встреченный, их на свою новую камеру запечатлел.
Варенька тот день хорошо помнила: до снимка был концерт с артистом-трансформатором, с декламаторшей и с куплетистом, который пел модное «Я сижу на кочке, где растут цветочки. Желтые, приятные, очень ароматные». Сразу после снимка американские горки, и Арька еще сильнее ее обнимал, на горках даже и нельзя не обнимать, потом пошли на Невский, выстояли длиннющую очередь в «Норд» и там пили шампанское с пирожным «Наполеон».
Вернулись домой, переоделись в «чортову кожу», взяли Бинома и припустили бегом до Обводного, и по Обводному до Лавры, и там целовались в саду на берегу Монастырки, а Бином прыгал вокруг, лаял и лез.
А теперь исчезлась карточка, и неясно, куда могла.
И американские горки фашисты разбомбили. Варенька не видала, а Ким бегал смотреть, и рассказывал, какие они стоят страшные, расплавленные и перепутанные, как мертвый железный гиперпаук.
  
114
 
Викентий Порфирьевич — так звали глоссолала — в быту оказался не цыганист вовсе, а весьма домовит.
Часть дров порубал уже на мелкие щепки для розжигу, и разложил дрова вдоль стенки, а не так, что они под ногами путались. Скатерть откуда-то выпростал, мебель как-то незаметно и рационально передвинул.
Приколошматил к двери дополнительный тяжелый засов изнутри, и черную лестницу исследовал, в частности расчистил заваленный путь вверх, к чердаку, а чердачную щеколду подпилил и нашел уже с крыши ход в парадную соседнего двора: на случай если уносить от чего ноги.
Победил граммофон, с которым Максим с наскоку не справился: звуки, правда, музприбор из угла издавал мрачноватые, но тут уж какие пластинки.