Это лишь игра (СИ)

– Нет, – вдруг выпаливает Петька.
– Что нет? Лена врет?
– Нет! Не врет! – почти выкрикивает он зло и падает на место. Не садится, а буквально валится на стул, как подкошенный. Дышит тяжело, часто, шумно. Сжимает и разжимает кулаки. Но к лицу возвращаются краски.
Бедный глупый Петька. Считает теперь, наверное, себя предателем…
Но для меня он в эту минуту почти герой. Я трогаю его за локоть, хочу как-то поддержать его, поблагодарить, но он раздраженно дергает рукой. Злится. Ну и ладно. Пусть успокоится.
Зато остальные нас сейчас ненавидят, я прямо физически это ощущаю. Если бы люди умели убивать взглядом, то от меня бы осталась только горстка пепла.
Слышу за спиной шипение:
– Крыса и каблук…
Директриса продолжает распинаться, что этот инцидент – ЧП. Что Денису Викторовичу, раз такое дело, просто не место в школе. А потом переключается на нас.
– А вы, наверное, считаете себя молодцами, да? – говорит она с полупрезрительными нотками. – Героями… борцами с системой или чем там ещё… Но на самом деле вы просто трусы. Потому что только трус станет покрывать чужой подлый поступок… Или же глупцы, незрелые настолько, что не в состоянии различить, где подлость, а где…
– В чем подлость? – негодует Михайловская. – Денис Викторович – самый лучший учитель. Мы его уважаем и ценим. И не хотим, чтобы его увольняли. Подумаешь, попал мячом в…
Она осекается, но тут же возмущенно продолжает:
– Что тут такого?
– Даже так? – багровеет директриса. – Значит, для вас жестокость по отношению к вашему однокласснику – это «что тут такого»? Вы только посмотрите, какая незамутненность! Это уже не просто круговая порука, где вы нагло врете, глядя в глаза мне, директору, а какое-то извращенное восприятие реальности. Пожалуй, мне стоит очень серьезно поговорить с вашими родителями. Так что в ближайшие дни… я сообщу позже, когда точно, мы созовем родительское собрание. И только попробуйте мне выкинуть еще какой-нибудь фортель.
Лидия Романовна с решительным видом покидает кабинет. А новая англичанка остается, и мне почему-то кажется, что осталась она, чтобы на нас с Петькой тут же не накинулись все скопом. Она даже становится ближе к нашему ряду.
Только всем на нее плевать. Как и на историка. Точнее, про него просто вообще забыли – он ушел в конец кабинета, когда заявилась директриса, и там так и сидит за задней партой, проверяя тетради.
Михайловская, не стесняясь, окликает меня вслух:
– Эй, Третьякова! Помнишь, о чем мы говорили? Не забыла? Вот и хорошо. Жди.
Девчонки многозначительно переглядываются.
Гаврилов, проходя мимо нашей парты, смахивает рукой мою сумку, в которую я как раз складывала тетрадь и учебник. Сумка падает на пол, и из нее всё вываливается.
Петька тут же вскакивает, хватает его за шкирку:
– Че творишь, баран? А ну подними!
Гаврилов оборачивается:
– Да пошел ты!
Петька его тянет на себя. Он гораздо крупнее Гаврилова, выше ростом и шире в плечах. Тот упирается, пытается вырваться, но тщетно. Петька перехватывает его по-другому, поудобнее, и дергает его вниз, к полу.
– Поднял, я сказал! – ревет он. Петька в гневе страшен. Он как будто свою злость изливает на первого попавшегося – на Гаврилова.
Гаврилов приседает и начинает собирать всё, что просыпалось, обратно мне в сумку. Остальные почему-то наблюдают эту сцену молча. То есть переговариваются между собой, это точно, но тихо. И даже подходят ближе. Но открыто пока никто не вмешивается.
Собрав всё, Гаврилов бросает на нас взгляд снизу вверх и ухмыляется. Потом поднимается с корточек вместе с моей сумкой и вроде как медленно протягивает её мне, а потом вдруг резко наклоняется и смачно плюет внутрь. Тут же швыряет сумку в Петьку и сразу отскакивает. А затем выбегает из класса.
Петька рвется за ним, но его хватают парни. Набрасываются вдвоем на одного. Заламывают ему руки так, что Петька сгибается пополам. Стиснув зубы, он борется с ними. А те – с трудом, но все же его удерживают.
– Прогнулся под свою стукачку Третьякову! Слил всех, сука! – пыхтит Шатохин.
 
– Прекратите сейчас же! – повышает голос новая англичанка.
– Перестаньте! – кричу я одновременно с ней.
И эта возня наконец привлекает внимание историка.
– Одиннадцатый «А»! Вы совсем ополоумели! – он подбегает к парням и расталкивает их. – Вон из класса! Устроили мне тут!
Постепенно наши расходятся. В кабинете остаемся только мы с Петькой, новая англичанка и историк.
– Ох уж эти зумеры, – хмыкает он, вроде как пытаясь завязать разговор с англичанкой. Но она на его реплику никак не реагирует и подходит к нам.
– Ты – молодец, Петя, – говорит ему она.
Но Чернышов вдруг вскидывается и выпаливает с надрывом:
– Да идите вы! Чего вы добились? Зачем вы вообще влезли?!
И сразу вылетает из кабинета. Я ошарашенно смотрю ему вслед.
Вообще-то Петька не такой. Он сроду никогда не грубил учителям, тем более женщинам. А тут вдруг…
– Извините его, – говорю. Мне неловко перед ней. – Он просто сорвался.
– Я понимаю, – кивает она и вымучивает улыбку. – У меня есть с собой влажные салфетки. Антисептические. Давай помогу…
Она протягивает руку к моей сумке.
Вот черт… Я и забыла про выходку Гаврилова.
– Спасибо, я сама, ­ – бормочу я смущенно. Но она все равно уверенно и аккуратно выкладывает книги и тетради на парту, а заодно достает упаковку с салфетками.
Из кабинета истории мы выходим вместе с ней. Олеся Владимировна предлагает подвезти меня до дома. Я благодарю, но отказываюсь. Мне и так перед ней ужасно неудобно. Она только что помогала протирать мои учебники и даже не морщилась!
– Я настаиваю, – улыбается она.
Но в коридоре меня поджидает Петька. Он сидит на подоконнике, сердитый и при этом весь какой-то потерянный.
Когда мы приближаемся, он встает и подходит ко мне.
– Идём домой? – спрашивает, не глядя Олесю Владимировну. Как будто ее вообще тут нет.
– Петь, – останавливаюсь я. – Ты ничего не забыл?
Он смотрит на меня пару секунд непонимающе. Я еле заметно скашиваю глаза вбок, на Олесю Владимировну. Он тоже переводит взгляд на англичанку и сразу мрачнеет.
– Извините. Ну что, идем?
– Идем, – киваю ему я. Затем поворачиваюсь к Олесе Владимировне: – Спасибо вам большое! До свидания.
Она улыбается в ответ.
На лестнице я придерживаю Петьку за рукав.
– Постой! Куда ты так несешься?
– Да никуда я не несусь, – бурчит он.
– Она, между прочим, права.
– Угу. Я понял.
– Ничего ты не понял, Чернышов. Она права в том, что ты – молодец, – говорю ему с улыбкой.
– Угу. Конечно.
– Правда, Петь. Ты – мой герой. Серьезно. Я прямо восхищаюсь тобой сейчас.
Петька продолжает хмуриться, но уже явно через силу. Будто очень хочет казаться суровым, хотя сам уже растаял. И правда – дольше пяти секунд он не выдерживает и расплывается в улыбке.
– Да прямо, – розовеет он в смущении. – Че такого-то? Подумаешь…
Мы спускаемся в фойе. Я жду, что наши вот-вот откуда-нибудь нарисуются, но никого нет.
Петька получает в гардеробе наши куртки, мы одеваемся и выходим на улицу…
  
11. Лена
 
Обычно мы с Петькой идем из школы дворами – так короче. Но сегодня он тянет меня на почту.
– Мать просила… купить этот… ну, как его? Конверт. Вот!
Я вижу, что Петька придумывает это на ходу. Без подготовки врёт он так себе – суетится сразу, заикается. Но сейчас я догадываюсь, к чему эта ложь. Он просто опасается, что наши нас поджидают в каком-нибудь пустынном дворе. За меня он боится. Ну а если идти через ближайшее почтовое отделение, которое находится на Карла Маркса – самой оживленной улице, то мы будем все время среди людей.
Меня трогает его забота, и я делаю вид, что ему верю и даже подыгрываю:
– Да, конечно, Петь. А я заодно открытки там посмотрю.
На почте очередь – человек шесть. Петька пристраивается к последнему, но через пару минут говорит: