Это лишь игра (СИ)

– Герман, у тебя все в порядке? – спрашиваю в конце концов.
Он реагирует не сразу и то – всего лишь опять кивает.
– Может, куда-нибудь пойдем? Или тут посидим еще? – снова нарушаю я затянувшееся, тяжелое молчание.
– Как хочешь, – пожимает он плечами. – Давай куда-нибудь сходим. В кино? В кафе? Куда тебе хочется?
А мне уже никуда не хочется. Я просто не представляю, как с ним таким общаться. От него исходит такая злость или ярость… я не понимаю, но мне не по себе. И все же спрашиваю:
– А как твоя мама?
– Мама… – хмыкает он. – Замечательно. Уже, считай, вылечилась.
– Правда? – не знаю я, верить ему или нет.
Он опять становится серьезным и мрачным.
– Да ничем она и не болела.
– В смысле? – ничего не понимаю я.
– Она всё это придумала. Ей просто срочно нужны были деньги расплатиться с какими-то там долгами.
– Но ты же говорил, что у нее была выписка из больницы.
– Она там работала, так что, видимо, подделала.
– Откуда ты это знаешь? Она призналась?
Он снова усмехается.
– Я сегодня ездил к ней.
– Домой?
– Ну если тот вонючий бомжатник можно домом назвать. Она была под чем-то… Ну и да, считай, призналась…
– Какой кошмар… ей, наверное, стыдно было очень, что ты ее вот так застукал.
Герман резко разворачивается ко мне. Недобро сверкнув глазами, приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, что-то, по-моему, грубое. Но затем, качнув головой, отворачивается, так ничего и не сказав. Видимо, сдержался…
– Ты, Лена, иногда меня просто… убиваешь. В каком мире ты живешь? Моя мать – конченная наркоманка. О каком стыде ты говоришь? Да она глумилась и смеялась мне в лицо оттого, как ловко всё провернула.
Я слушаю его рассказ и цепенею от ужаса. У меня просто в голове всё это не укладывается. Разве мама так может поступить? С сыном! Он ведь даже пошел на кражу ради того, чтобы спасти ее. Как вообще такое возможно?
А потом пронзает мысль: ведь это я его уговорила. Он же с ней даже встречаться не хотел. И помочь с «лечением» тоже убедила его я.
– Прости меня, – произношу севшим голосом.
– За что мне тебя прощать?
– Ну ведь это я тебя подбила встретиться с ней, а потом и помочь…
– Ты тут ни при чем, – говорит он сухо. – У меня своя голова на плечах есть. И это было мое решение.
– Ты правда на меня не злишься?
– Нет, – качнув головой, произносит он. И опять надолго замолкает.
Я смотрю искоса на его профиль, словно высеченный из камня, и понимаю вдруг – ему очень плохо. Для него ведь это такой удар…
– Герман, это всё, конечно, ужасно, но ты поступил правильно.
– Ой, давай только без душеспасительных бесед, – раздраженно отмахивается он. – Я уж как-нибудь без них обойдусь.
– Я хочу сказать, что я понимаю тебя и твое состояние. Мне тебя так жалко!
Герман снова поворачивается ко мне, и лицо его буквально темнеет на глазах, а взгляд становится пугающе ледяной.
– Жалко? Тебе? Меня? Ты шутишь? Еще бы ты меня не жалела. Кто ты и кто я. Это тебя жалеть надо, ты же…
Он резко замолкает, не договорив. И я даже думать не хочу, что он еще собирался сказать. Впрочем, лицо его сейчас и так красноречивее любых слов. И теперь мне тоже больно. Очень…
Каким-то чудом я нахожу в себе силы подняться и спокойно ему ответить:
– Извини, я не хотела тебя обидеть. Я, пожалуй, пойду. До свидания.
Он не отвечает, только давит взглядом, теперь уже не ледяным, но очень тяжелым.
Я разворачиваюсь и ухожу. Заставляю себя идти размеренным шагом, но, выйдя из сквера, ускоряюсь. Мне уже все равно, что там у бабушки гости – лишь бы скорее оказаться дома. Горло судорожно сжимается от рыданий, которые я всеми силами сдерживаю, а глаза жжет от подступивших слез…
  
40. Лена
 
Домой я буквально вваливаюсь, потому что как-то разом вдруг закончились все силы. Бабушка с подружками поет их любимую застольную песню «Один раз в год сады цветут», и меня они не слышат. И слава богу.
Я даже в комнату не прохожу. Не хочу, чтобы они видели меня такой. Потому что их расспросов я бы сейчас не выдержала. Да я и так не выдерживаю: раздеваюсь и чувствую, как дрожит подбородок, а по щекам струятся слезы.
 
Забиваюсь в угол между окном и кухонным столом, сажусь на табурет прямо с ногами, подтянув их к груди. Обхватываю колени, утыкаюсь в них носом, и наконец даю волю своей невыплаканной обиде. Тихонько всхлипывая, реву, пока бабушка с подругами исполняют по порядку весь свой привычный репертуар.
Потом чувствую – начинается… Всё еще шмыгая носом, достаю таблетки и под язык. И вроде немного успокаиваюсь.
Во рту только сухость. Я наливаю воды. Но руки мелко трясутся, и я нечаянно роняю кружку в железную мойку. Кружка, конечно же, вдребезги.
– Покроется небо пылинками звезд… – заводят очередную песню бабушка и ее гости и тут же замолкают.
– Что это? Как будто громыхнуло что-то, – говорит одна из ее подруг, Нина Васильевна.
– Леночка, что ли, вернулась… – слышу голос бабушки.
– Что-то рано, – полушепотом отзывается вторая подруга, Мария Григорьевна. – Ты же, Наденька, сказала, что она с мальчиком пошла гулять…
– Тшш, девочки… – бабушка отодвигает стул и выходит на кухню. – Леночка, ты здесь! Уже пришла?
Я стою к ней спиной, собираю осколки из раковины. Затем поворачиваюсь, и бабушка охает.
– Леночка, что случилось?
Хоть я уже и не плачу, но зареванное лицо выдает меня с потрохами.
– Ничего, – с трудом выдавливаю из себя, качая головой. – Кружку вот нечаянно разбила…
– Он тебя обидел, да? Он не пришел на ваше свидание? – бабушка подходит ко мне, берет за плечи, встревоженно заглядывает в глаза.
– Давай потом, – стону я с мольбой. – Не могу сейчас…
Она прижимает меня к себе и нашептывает что-то ласковое.
– Надюша, Леночка, что случилось? – ее подруги тоже заходят на кухню.
– Ничего, девочки, – отвечает за меня бабушка. – Леночка просто неважно себя чувствует. Вы идите садитесь. Я сейчас чайник поставлю и приду.
***
Праздник им я подпортила все-таки. Больше они не пели, разговоры у них не клеились. Быстренько выпили чай и ушли.
Только они за дверь, как бабушка сразу заходит ко мне.
– Рассказывай, что случилось! Я уже испереживалась вся. Он не пришел на свидание?
– Пришел, – глухо отвечаю я. – Просто… мы немного поссорились.
– Из-за чего? – хмурится бабушка.
Я не могу рассказать ей про мать Германа, не имею права. А про то, как он оскорбил меня, рассказывать не хочу.
– Не знаю… ничего такого, просто слово за слово – и поссорились, – пожимаю я плечами.
– Ну, это ерунда. Кто не ссорился? Помиритесь еще.
Я горестно качаю головой. Ах, бабушка, видела бы ты его лицо в тот момент, его взгляд… слышала бы его слова и презрительный тон…
Это его «кто ты и кто я» – до сих пор у меня в ушах звучат. Я понимаю, что у него землю из-под ног выбило, прекрасно понимаю. Больно было ему, и сорвался он на мне. Ударил словом. Но так жестоко…
А самое плохое то, что Герман так действительно думает. Просто раньше он это держал в уме и никак не выказывал. Но на деле считает меня недостойной себя, жалкой…
«Это тебя надо жалеть».
Как же уничижительно у него это прозвучало…
И ведь ничего нового. Он всегда вел себя надменно. Со всеми. Смотрел свысока, разговаривал высокомерно. Меня прежде даже не замечал – только раньше это ничуть не задевало. А сейчас почему-то такое отношение вдруг меня ранило… прямо подкосило. Внутри как будто острой бритвой всю исполосовали.
Нет, бабушка, мы не помиримся.
Она еще долго утешает меня, уговаривает поесть, предлагает посмотреть с ней сериал, но мне ничего не хочется. Только лечь, закрыть глаза и забыть сегодняшний день как плохой сон.
А я еще как дурочка радовалась, ликовала, ждала… стыдно вспомнить.
Бабушка оставляет попытки меня растормошить и уходит убирать со стола. Умом я понимаю – надо ей помочь, но сил никаких. А потом бросаю случайный взгляд на книгу, подаренную Германом, и снова начинаю плакать. Сержусь на себя за это, но ничего не могу поделать. Слезы сами собой катятся так, что едва успеваю их подбирать тыльной стороной ладони.