Издатель (СИ)

— Выбрали меня в сборник. Сказали у внука твоего талант. 
— Мой ты хороший, ни секунды не сомневалась, что все у тебя получится. 
Сивый нехотя отпустил старуху и отступил. Тамара Семёновна увидела на лице внука выступившие слёзы. 
— Ты чего Боренька? Случилось что? Обидел кто?
— Порядок, бабуль, я сам кого хочешь обижу, просто соринка в глаз попала, — отмахнулся Сивый и добавил. — Я так счастлив, просто безумно по тебе соскучился.
— Так только же с утра с тобой виделись? 
— Просто я очень тебя люблю, ба, — выдохнул Борис. 
— Ну тогда заходи, я пирожков напекла, горяченькие, с капустой квашеной. 
На том и сговорились. 
Тамара Семёновна сыпанула курам остатки пшена и пошли в дом. Входную деревянную дверь перекосило, петли скрипели так, как кричат на прибое чайки. А когда Сивый закрыл за собой дверь чуть сильнее, чем следовало, на голову ему упал кусок побелки. Потолок оказался покрыт желтыми разводами из-за протекающей крыши и дыбился, напоминая мыльные пузыри на поверхности ванны.
«М-да», — Сивый оглядывался. — «Внутри находится опасно, не то что жить». 
Уставился на выдранную из стены розетку. Перекошенные крючки для одежды в коридоре, затертый линолеум. 
Как-то иначе все воспринималось во времена собственной молодости, как будто и надо так. А вот ни хрена не надо. Вот, что значит, когда женщина без мужика живет. И обратиться за помощью Тамаре Семеновне не к кому. Внучек по тем временам рукожопый был, и ничего тяжелее ручки и листа бумаги в руках не держал. Поэт. К соседу обратиться, так это пузырь надо поставить, а бабуля без того концы с концами сводит едва. 
«Ну ничего, все исправим-починим, бабуль», — решил Сивый, продолжая осмотр. — «Ты теперь в надежных руках».
В остальном в доме царила уютная атмосфера. Вещи лежали по своим местам, сложены один к одному. Полы вымыты. Все настирано и наглажено. В комнате поверх линолеума лежит палас, без него даже летом босиком не пройти — холодно, аж икры сводит. Сивый припомнил, что палас в конце шестидесятых дед из Азии привёз, куда в командировку ездил. 
Домик был действительно крохотный — комнатушка на пятнадцать квадратов, миниатюрная кухонька, да совмещённые ванна с сортиром. 
«Не заблудишься», — оглядывался Борис Дмитриевич. 
В прежней жизни пространство казалось по обширней, а смотришь сейчас — скворечник и тот больше. 
Разувшись, Боря зашёл в зал. Здесь стоял ламповый телевизор «Фотон», который по большому блату подарили бабули по выходу на пенсию. Правда сейчас, как и в прошлой жизни, телевизор не работал, и оказался накрыт тряпкой, поверх которой ютилась галерея славы деда, героя Великой Отечественной Войны и Героя социалистического труда. Медали, фотография молодого мужчины в офицерской форме с орденами. Дед Дмитрий Ефимович Шулько смотрел на своего внука грозным взглядом, словно говоря — мы родину защищали, а такие как ты просрали свою страну. 
Тамара Семеновна так и прожила одна всю жизнь. И всегда говорила, что ей никто кроме Димоньки муженька сто лет не тарахтел и она только ему одному в любви клялась. 
А вот ни одной фотографии ни отца, ни матери у бабули не нашлось. В прежней жизни тема родителей находилась у Тамары Семёновны под запретом. Любые вопросы внука она сворачивала и только отмахивалась, не желая ничего рассказывать об отце и матери. 
«Подрастешь — узнаёшь», — говорила бабуля любопытному внуку, когда тот проявлял интерес. 
Вот Боря и вырос, не в курсах, где находятся его родители. Позже, когда он сам стал отцом и успел дважды развестись, довелось нанять частного детектива и выяснить о родителях кое чего, в подробностях. Оно ж дело такое, любопытство гложет. Оказалось, что отца у Бори и не было никогда, а отчество пацан получил от своего деда. Ну а мать... мать выбрала по этой жизни скользкую дорогу и умерла от передоза. Ну хорошо хоть Тамара Семёновна не записала горе папашу в летчики, а мамку в герои социалистического труда. Узнав всю правду, Сивый старую обиду бабуле сразу простил и с темой родителей поставил для себя жирную точку. 
 
Также в зале имелось два спальных места — раскладушка самого Сивого, и софа Тамары Семёновны. Посередине комнаты расположился неуклюжий деревянный стол, грубо сколоченный и накрытый клиенчатой скатертью. На столе таз, в нем пирожки с пылу жару. Бабуля не только женщина аккуратная, но и готовит вкусно. Ноздри Сивого уловили запах печёных пирожков с квашеной капустой, вскруживший голову. Большой поднос, накрытый сверху вафельным полотенцем излучал благовония. Сивый примастился скоммуниздить один пирожок, но бабуля оказалась на чеку:
— Руки мыть, ишь ты! А я чайник вскипачу, — сказала она и скрылась на кухне. 
Боря повздыхал, обломившись с кусочничеством и двинулся в ванную. Открыл ещё одну скрипучую дверь на которой вместо замка висел ржавый крючок, покачал головой и щёлкнул выключатель. 
Одинокая лампочка с плафоном натужно заискрилась. Свет падал неровно из-за пыли и насекомых, забившихся в плафон. И перед Борей предстала удручающая картина, которую он как-то позабыл по истечению лет, отвык. 
Куски дыбящегося кафеля на неровных стенах, рисунок местами истёртый до бела. Отверстия воздуховода забиты несколько сантиметровым слоем пыли и не работают, отчего в ванной запах сырости. Кусок линолеума, брошенный на пол, рваный и затоптанный. На унитазе нет крышки, а краны в известняковом налёте поросли. 
Все такое старое и затхлое, что требовало замены ещё лет десять назад.
Заходить внутрь не хотелось, но Сивый переборол себя. Подошёл к раковине, в рыломыльных принадлежностях обнаружил кусок хозяйственного мыла, а рядом с унитазом вместо туалетной бумаги стопку газеток. Это сейчас трехслойная туалетная бумага, а тогда как-то так справлялись. Зацепил ведро воды, за малым не перевернув. Выругался. 
Зачем здесь ведро стало понятно, стоило открыть кран. Раковина истошно отрыгнула канализацией и из крана вылилась тонюсенькая струйка ржавой воды. Забыл Боря, что водоснабжением беда, как есть забыл. Чтобы вымыться или смыть дерьмо в унитаз требовалось выходить во двор, к колонке. 
Сивый взял ведерко, в котором оказался корчик, полил руки и вымыл куском хозяйственного мыла. Понаблюдал, как пенная мутная водица стекает в отверстие в раковине, тоже забитое ко всем чертям. 
«Грустно все». 
Если в годы молодости Борису Дмитриевичу казался привычным и обычным такой уклад, то теперь имелось отчетливое понимание — не должно быть так. Мало какая советская семья пережила распад Союза без сложностей, а бабке в одиночку воспитывающего внука пришлось тем более нелегко. Тамаре Семёновне надо низко в ноги кланяться за то, что тянула на шее аболтуса, а не отдала в Детский дом.
Сивый вытер руки и вернулся в зал, где бабуля разливала чай. 
Зал пребывал в полутьме — света с улицы явно не хватало для нормального освещения. Сивый щелкнул выключатель, но лампа не сработала.
— Перегорело? 
— Оставь, дядя Гена говорит в выключателе дело. 
— Дядя Гена? — Боря приподнял бровь, смутно припоминая дядю Гену. 
— Ну Лобутько, сосед наш. Обещал прийти посмотреть. 
«Ясно», — Сивый посмотрел на старую советскую люстру на потолке. — «Разберёмся, бабуль». 
— Ну рассказывай, внучок, как все прошло? — бабуля сложила на стол руки и внимательно посмотрела на Бориса, приступившего к трапезе. 
— Пойдёт, ба. Сама как? — спросил Сивый, уминая пирожки. Вкусные такие, заразы. 
— Да я что, вот на кухне все утро проторчала, валерианку пила. Думал все от твоем сегодняшнем выступлении, — вздохнула Тамара Семёновна. — А меня Марфа Константиновна успокаивала. Говорит, Тома — у тебя золотой внук растёт. 
— У нас телефон работает, ба? — удивился Борис.
— Работает, я ж у Марфы Константиновны заняла на оплату. До пенсии, — женщина тяжело вздохнула. — Как твою сивую черемуху встретили? 
Боря плечами пожал. 
— Хрен с ней с черемухой, ты мне лучше скажи для дома нужно что? Принести, достать, починить?