Прощайте, призраки

Я знала, что вина за происходящее лежит на мне. Это я первой замкнулась в себе, не имея привычки к открытости, к близости.
Тем не менее Пьетро стал единственным человеком, с которым я поделилась сокровенной историей о своем отце, и он принял мое прошлое как факт. Спустя три недели после знакомства (нам обоим было тогда чуть за двадцать) на наше первое настоящее свидание Пьетро явился с пакетом, в котором лежали синяя футболка для езды на роликах и дневник в твердом переплете. В тот миг я увидела в Пьетро человека, которого ждала. Он не знал, что в детстве я много каталась на роликовых коньках и много писала в дневниках, которые прятала в своей комнате. Однако выходило так, будто все это ему уже известно.
Я призналась Пьетро, что мой отец исчез, когда мне было тринадцать. «Не умер, а словно в воздухе растворился», — уточнила я, ожидая вопроса, который боялась услышать: «А почему вы с матерью не сделали ничего, чтобы удержать отца и мужа?»
Но Пьетро не задал его. Ни о чем не спросив, мой будущий супруг внимательно выслушал те скупые слова, которые я сумела произнести: «Мой отец, преподаватель в старшей школе, однажды утром ушел из дома и больше не вернулся». Когда я умолкла, Пьетро тут же сменил тему. Он сказал, что, по его мнению, профессия, которую я выбрала для себя, мне не подходит: проблемы учеников, родителей и коллег переполнят мою душу, и через недолгое время работы в школе я обнаружу, что они взяли надо мной верх и что я несчастна. Пьетро не стал говорить, что жизнь не повторяется, что мне нет смысла копировать путь отца и тоже становиться учителем, — он сделал акцент на другом. «Среди толпы в вестибюлях и кабинетах у тебя не будет ни минуты покоя», — заметил он, после чего предложил мне попробовать себя в писательстве и переместить в будущие произведения ту боль, которая мешала мне жить.
До того дня мы с Пьетро встречались исключительно по радостным поводам. Вот почему я так поразилась, что он сумел разглядеть в моих глазах эту потаенную боль. Я убедила себя в том, что Пьетро необыкновенный человек, и основала на этом убеждении нашу последующую совместную жизнь. День за днем я доверялась мужу, его серьезность напоминала скалу; как у всех скал, у нее имелись стены, карабкаться по которым подчас было тяжело и опасно. В то же время иногда я ловила себя на мысли, что уже не смогу сама записаться к зубному врачу или заплатить по счетам, если забыла положить квитанции в соответствующие папки, заботливо приготовленные Пьетро. Каждый день быть вместе, принимать каждое решение вместе, знать наизусть запах, тело, характер другого человека — вот из чего складывался наш брак. Все прочее было неизведанным бурным морем, перебираться через которое не стоило.
Прошло минут десять. Пьетро уснул, а я лежала, подтянув ноги к груди и глядя на стену, и надеялась, что мне больше не придется противостоять воде; средства борьбы, которые предоставила мне ночь, уже использованы и нисколько не помогли. Я делалась незримой, всей душой желая, чтобы Пьетро видел меня, если я буду тонуть, буду умирать.
Двойником самого темного страха является удивительная легкость, поэтому мне захотелось заняться любовью, всепоглощающей, как в первые дни. Я повернулась и начала порывисто ласкать мужа, но из его рта раздался звук, похожий на всхлип, а тело сжалось, словно защищаясь. Мы могли бережно касаться друг друга, баюкать друг друга, но возможность заниматься любовью заставляла нас отступать подобно напуганным животным; она не повышала нашу уверенность в себе и в другом, скорее наоборот, предвосхищала потерю той малой телесной близости, которую мы обрели с таким трудом. Мы знали друг друга слишком хорошо и смущались вида своих обнаженных тел, понимая, что ни один из нас двоих не устоит перед этим зрелищем, но не потому, что находит тело другого красивым или притягательным, а потому, что уже не знает, что́ и как ему сказать, с тех пор как в постели между нами спит словарь того языка, на котором мы прекратили говорить.
Снова повернувшись к мужу спиной, я стала сверлить глазами стену и размышлять. Совет, данный мне Пьетро десять лет назад, оказался дельным, и я много раз мысленно благодарила за него мужа. Я перекладывала часть боли в свои придуманные правдивые истории для радиопередачи, переливала в них воду, которая текла из моего прошлого, и уповала на то, что сочинительства мне будет достаточно для спасения. Долгое время тактика срабатывала, но с недавних пор в моей голове раздавался тревожный голос, который нашептывал: «Чтобы брак не утонул, одной благодарности мало».
 
Мучаясь бессонницей, обливаясь по́том, слушая размеренное дыхание Пьетро и боясь гибели, я ждала рассвета, который упрямо не хотел наступать. Но все заканчивается рано или поздно, и те люди, которыми мы были или которыми считали себя, остаются в прошлом. С первыми лучами солнца я молча поднялась, поцеловала спящего мужа в губы и отправилась на вокзал.
  
Часть первая. Имя
   
Гнездятся они только там, где грязно
 
Подталкиваемая толпой, покидающей чрево парома, я прошла через турникеты транспортной компании «Каронте» [1] и увидела свою мать. На ней было летнее платье до колен, ее волосы отросли ниже плеч, а лицо казалось совсем девичьим — по нему никак нельзя было предположить, что маме уже шестьдесят восемь лет. Я отметила, что с возрастом мать сделалась похожа на меня, будто бы дочерью из нас двоих является она, а не я. Мама улыбалась с той непосредственностью, которая когда-то была свойственна мне. Получается, я не потеряла эту непосредственность, а лишь передала ее матери. Та поинтересовалась, как прошло путешествие и почему я не прилетела самолетом. Я ответила что-то невразумительное, не желая говорить, что мне было важно приехать именно тем маршрутом, который я выбрала, — сесть на поезд в Риме, дождаться, пока в окне не покажется море, прокатиться вдоль него, выйти в Вилла Сан-Джованни, подняться на паром, который следует рейсом через Мессинский пролив, купающийся в лучах сентябрьского солнца, устроиться на палубе среди курящих незнакомцев, любоваться гребнями волн, движимых порывами сирокко, отыскать точку между Сциллой и Харибдой и удерживать на ней взгляд на протяжении всего перехода через пролив. В сущности, этот переход был главной причиной, ради которой я затеяла свою поездку.
«Добро пожаловать на Сицилию» — приветствовала меня вывеска над дверями давно закрытого супермаркета, ярко сверкнувшая на солнце. Мы с мамой деловито и молча покинули порт.
Наш дом располагался между виа Кола Пеше и виа Фата Моргана [2] — улицами, названными в честь мифических морских героев. На самом деле это был даже и не дом, а всего лишь уродливая надстройка на здании девятнадцатого века, пластмассовая корона на голове истинной королевы. Дом ветшал, балконы разве что не рушились, стоящая у входа статуя льва с волнистой гривой крошилась, когда-то красивые таблички с именами выцветали, а ставни из замшелого дерева еле держались на петлях. Здесь я родилась и прожила двадцать с лишним лет вплоть до того дня, когда уехала в Рим; мои детство и юность остались сторожить дом в компании ласточек, шорох крыльев которых я слышала даже сейчас, хотя сезон гнездования уже минул. Топчась на лестничной площадке рядом с матерью, пока та искала в сумке ключи, я вспомнила, что на фасаде дома напротив ласточки вили гнезда каждую весну. В детстве я выглядывала из окна и рассматривала их, а выходя из дома по утрам, непременно задирала голову и мечтала увидеть такие же гнезда под своим балконом. Чутье подсказывало, что весна — не время жизни, а время смерти, время гниения земли под красочным ковром цветов. Я хотела участвовать в этом обмане зрения и вдыхать весенние ароматы, я молилась, чтобы какая-нибудь ласточка построила гнездо под нашим балконом, а не под соседским. «Ну почему ласточки не выбирают наш дом?» — возмущалась я, усевшись в машину, чтобы ехать в школу, а мама, сосредоточенно выезжая задним ходом, рассеянно отзывалась: «Так даже лучше. Гнездятся они только там, где грязно».