Вида своего спаситель (СИ)

«Тогда хотя бы помоги мне подтвердить перед Советом то, что я знаю!»
«Не могу. Цель моего существования не в этом».
Чужое присутствие в голове исчезло. Разум подтвердил, что он нам не нянька, что развиваться и выживать мы должны сами, а если не справимся… Что ж, Сидус вечен, через тысячи или миллиарды лет придут другие, которые справятся.
— Картер? — Лекса тронула мою руку.
— Разум не поможет.
Синхронное шипение Кемы и Оран’Джахата загрязнило салон, и система кондиционирования включила вытяжку.
— Я узнал многое из памяти немертина, но намного больше прошло мимо моего внимания. Это все равно, как если бы мне показали миллион фильмов на ускоренной в миллион раз перемотке, а я запомнил бы только то, на что обратил внимание и замедлил. Но главное я выяснил: Предтечи на пике своего могущества не справились с немертинами. Они дали шанс нам, ускорив наше развитие и позволив галактам сотрудничать, но решать проблему придется самим.
— Это же раса’ири’дан’ири’хати! — возмущенно воскликнул Кема, заполняя салон багровым паром.
— Что? — не поняли мы с Лексой.
— Нерациональное чувство ревности и зависти по отношению к следующим поколениям, имеющим больше возможностей и ресурсов, очень древнее слово, почти забытое сейчас, — перевел с рапторианского Оран’Джахат. — Развитие технологий и общества на Сарисуру приводило к тому, что каждое новое поколение жило лучше, чем предыдущее, что вызывало раса’ири’дан’ири’хати. Вплоть до открытия Сидуса старики часто подсознательно желали молодежи худшей жизни, завидуя тому, что не имели в их годы того же.
— Думаю, Предтечи, закладывая в Разум определенные установки по взаимодействию с будущими галактами, думали, что раз уж немертины погубили их цивилизацию, то потомки должны доказать, что достойны и сами справиться, — сказал Кема.
— Ну и черт с ними! — оскорбилась Лекса. — Идемте к Хангу, он уже волнуется.
Магазин виниловых пластинок с ничего не говорящим названием «Кхаринза» словно вернул меня на Арт-улицу моего родного города. Шум и великолепие Второго куба отрезало, стоило войти в полутемный торговый зал. Здесь пахло бумажными книгами, пылью и деревом, из которого был сделан не только скрипучий пол магазина, но и полки, где выстроились длинные ряды древних носителей музыкальных записей. Звучала негромкая музыка — одинокий бард под гитару надрывно пел о пробуждении Спящих и о любви к той, что любит другого.
— О, это же Инфект! — с видом знатока заявила Лекса.
— Это Инфект, — авторитетно подтвердил Ханг.
Воин приблизился, посмотрел на меня озабоченно:
— У тебя проблемы.
— У меня проблемы, — подтвердил я, потом до меня дошло: он знает что-то еще. — Какие?
— Следуй за мной. — Скептически оглядев моих спутников, он сказал: — Рапторианцы могут выпить за баром, там подают минуман’пеньегар. Дрянь редкостная, прожигает любую посуду, кроме той, что с Сарисуру.
Мои рапторианцы и не подумали пошевелиться, посмотрели на меня и только после моего кивка отправились к маленькой барной стойке в дальнем конце зала. Там же стоял журнальный столик с проигрывателем и наушниками.
Мы с Лексой пошли вслед за Хангом в дверь между шкафами. Бросив напоследок взгляд на рапторианцев, я увидел, как Кема обнюхивает наушники и пробует их на вкус.
Женевьева ждала нас внутри маленькой каморки с черной стеной, которая оказалась огромным экраном. Кроме этой стены, в комнате не было ничего примечательного: маленький столик на двоих, пустая ваза на нем, диван и фотография на стене, с которой улыбались пятеро. В одном из них было легко узнать молодого Ханга — огромного широкоплечего парня в футбольной форме. Рядом с ним стояли еще трое: низкорослый араб, высокий и мощный латиноамериканец с пронзительным и серьезным взглядом и среднего роста подросток с европейской внешностью и яркими зелеными глазами, неуловимо похожий на Лексу, который смотрел не в камеру, а на синеглазую блондинку — симпатичную и с широкой улыбкой от уха до уха. На снимке стояли их подписи, похожие на те, что я видел в раздевалке «Слейпнира».
 
— У тебя проблемы, — повторил Ханг, указывая мне на диван.
Я сел, Лекса осталась стоять и беспокойно начала мерить шагами комнату.
Женевьева сразу перешла к делу:
— Картер, у нас только что была гиперсвязь с Землей. Карпович потребовал тебя убрать.
— В смысле?
Ханг провел рукой по горлу:
— Совсем.
Человек, совсем недавно настолько убежденный в моей ценности для человечества, хочет моей смерти? Да что вообще в голове у немертинов? Зачем я им был нужен? Держать вида своего первого рядом, чтобы слить кур’лыку при первой возможности? Моя голова от всех этих странностей была готова взорваться, и приказ о моей ликвидации стал всего лишь еще одной загадкой. Вряд ли Ханг сказал бы мне об этом прямо, реши он исполнить приказ.
— Мы откровенны, потому что приказ неоднозначен, а Карпович отказался его объяснить, — добавил Ханг.
— Когда именно это случилось? — спросил я.
— Около получаса назад, — переглянувшись с Хангом, ответила Женевьева. — Пока мы думали, что с тобой делать, с нами связалась Лекса, и мы решили ничего не предпринимать, пока не выслушаем тебя.
Примерно столько прошло с момента, как Алиса прикончила Анака Чекби, хотя спусковым крючком сработала, скорее, смерть немертина.
Получается, их суперквантовый мозг увидел во мне угрозу и велел Карповичу меня устранить? Хотя наверняка у немертинов все не так, как у прочих рас, без каких-то приказов: если они действуют как единый организм, то должны понимать каждую часть этого чудовищного конгломерата без лишних сигналов. И вот я, Картер Райли, ставлю под угрозу их планы по экспансии, так как могу разоблачить их на Сидусе и в Солнечной системе, что реально представляет опасность, ведь их пока и там, и там не так уж много.
— Карпович не человек, — подумав, начал я.
— Звучит интригующе, — нахмурился Ханг. Достав из внутреннего кармана плоскую фляжку, он отхлебнул из нее, поморщился и убрал обратно, стараясь ни на кого при этом не смотреть. Нам он не предлагал, видимо, понимая, что согласием никто не ответит. А может, просто жалел разбазаривать остатки того пойла, что булькало у него во фляжке. — А кто он?
— Немертин…
Я пустился в разъяснения. Рассказывать в самом деле пришлось долго, потому что все трое: Лекса, Ханг и Женевьева — превосходно владели навыками допроса, помогая мне вспомнить даже то, что я забыл или на что не обратил внимания. А иногда — даже то, о чем я сам не догадывался, как, например, информацию о том, что, познавая мир, немертины не берегли носителей, относясь к ним, как к одежде или наушникам, вроде тех, что начал грызть Кема.
Единственным белым пятном в моей истории оставался спиннер, но его легко можно было опустить. Сложнее получится, если тело кур’лыка начнут изучать — Алиса не поглотила его, как это делали «пауки» в марсианской пещере, а — я как-то знал это — просто прекратила его процессы жизнедеятельности.
— Доказательств у тебя, как я понимаю, нет и быть не может, — хмыкнул Ханг, уже безо всякого смущения делая новый глоток. — Все, что рассказал, ты пережил за шесть секунд «Блефа». Но хотя бы доказать его наличие можешь?
На этот вопрос ответить было проще простого. Включив мод, я попросил его:
— Навредить ты мне не можешь, но плеснуть из своей фляжки — получится?
— Вот еще, продукт переводить… — начал ворчать он.
— Прямо сейчас! — рявкнул я, ведь время истекало.
Еще секунду помявшись, он деловито сплюнул, поняв, что отвертеться уже не удастся. И с явным раздражением и огорчением на лице, но уже больше не мешкая, облил меня тем, в чем я по запаху без особых усилий опознал чистый, как слеза младенца, спирт — этот бьющий в нос аромат ни с чем не перепутать.
«Блеф» закончился через секунду. Мокрые от алкоголя волосы и экипировка сотрудника «Гленкор-Астофагасты» вернулись в прежнее состояние, хотя резкий запах ядреного алкоголя все еще витал в воздухе.