Убить нельзя научить. Дилогия (СИ)
Выбитые символы стихий облепляли бронзовую дверь кафедры сплошняком.
На фоне этого необузданного гламура грязные лужи непонятного происхождения на полу, горы семечек и бумажек выглядели особенно дико.
Не говоря уже о надписях. Местные умельцы умудрились разрисовать завитушки так, что буквы на каждой отлично складывались в слова и фразы. Ничто не способно остановить студента на пути к самовыражению. Ни отсутствие свободного пространства, ни запреты, ни даже знаменитые внушения – хоть здешним способом, хоть вархаровским.
«Я внушил Ларингу, что он дурак. Но он дурак и не понял этого» – глубокомысленно сообщала одна из фиолетовых надписей.
«Если вам кажется, что вы забыли в аудитории нечто маленькое и незначительное – это могут быть ваши мозги» – раскинулась едва ли не на всю стену другая – ярко-оранжевая.
«Если вы идете на экзамен, не забудьте внушить себе, что знаете предмет» – советовал кто-то чуть ниже ярко-синим маркером.
Единственное, что отличало местных вандалов от наших, так это то, что они не портили ежеминутно проводку. Видимо, не хватало таланта закоротить так, чтобы электрики неделями искали неисправность, а потом неделями пытались ее устранить.
Четыре уборщицы-истлы с черной, как смоль, гривой и очень смуглой кожей почти синхронно пытались оттереть изречения на барельефах. Их приглушенно-зеленые робы стали просто отдыхом для моих измученных глаз и чувства меры. Оно тихо умирало где-то внутри и уже почти даже не жаловалось на вычурность интерьеров.
Коридор кафедры ничем не отличался от холла. Те же гладкие до невозможности стены, пол и потолок, те же барельефы.
И как тут народ не поскальзывается? Каток ведь, не иначе!
Словно отвечая на невысказанный вопрос, два студента-сальфа, в ярко-алом и бирюзовом костюмах, поскользнулись на лужице. Уборщица так тщательно отмывала надпись, что с тряпки натекло прилично воды.
Студенты резво полетели вперед.
Я видела такие пантомимы в родной Академии и ожидала сметенных напрочь уборщиц, оторванных статуэток, выбитых дверей и сокрушенной мебели. Если очень повезет, то пробитых стен, порванной проводки и очередных народных плясок на оголенном проводе. Но… местным учащимся до наших было еще расти и расти.
Сальфы почти синхронно замолотили руками по воздуху и выбили из рук уборщиц тряпки. Студенты грохнулись на пол, тряпки – на студентов, и повисли на шеях ребят грязными, драными галстуками.
И всего делов-то. Кроме самолюбия и нарядов учащихся никто не пострадал. А как все начиналось!!! Да! Скукотища! Это тебе не наша Академия Войны и Мира. Не те масштабы «поскальзывания», что уж говорить об остальном!
Сновавшие мимо лекторы и учащиеся обратили на происшествие не больше внимания, чем скандр на удар дубиной по лбу. Мазнули взглядом по распластанным на полу подопечным и товарищам и засеменили дальше.
Аудиторию я нашла почти без усилий. На каждом кабинете красовалась круглая табличка с человеческую голову величиной.
Алые цифры на табличках, усыпанные стразами и косичками, читались не сразу. Но я уже имела небольшой опыт в дешифровке таких надписей.
Сразу вспомнились часы в столовой родной Академии – нечто, стекающее со стены, вроде ходиков на картине Сальвадора Дали. После чисел на их циферблате, больше похожих на ажурные салфетки, на опознание местных я потратила не больше нескольких секунд.
Привычно дернув ручку бронзовой двери лекционной, я запоздало вспомнила про недавнее открытие. По сравнению с корпусами и мебелью родной Академии здешние оказались слишком уж хлипкими и ненадежными.
Ручка осталась в моей руке, дверь распахнулась, ударилась об стену и жалобно задребезжала.
Но я решила не переживать по этому поводу и стремительно вошла в аудиторию, на всякий случай спрятав бронзовый сувенир в карман.
Вот уж не думала, что меня еще можно чем-то удивить! Но внушателям это удалось в полной мере!
Поток, существ на двести, целиком состоял из истлов и сальфов. Все до единого люди-львы были выбриты начисто. Никаких бакенбард, никаких сползающих по шее грив, никаких «брежневских бровей».
Брови истлов удивленно приподнимались к вискам идеальными, неширокими полосками. Волосы, выбритые точно по кромке роста шевелюры сальфов, были собраны в аккуратные хвосты на затылке. Блестящие челки казались приглаженными парикмахерским утюжком.
Одевались студенты так ярко, что давали фору даже леплерам. Жгуче-красные, необузданно-голубые, приторно-розовые, огненно-оранжевые рубашки и брюки вызывали желание зажмуриться.
Сальфы сидели особняком и занимали все передние ряды. Истлы «спрятались» на галерке. По сравнению с нашими громилами-студентами той же расы, они выглядели слишком тщедушными, женоподобными. Про скандров и мрагулов вообще молчу.
Одежда, расшитая кружевами и рюшами, золотые цепочки и браслеты на юношах, девушки, сплошь увешанные золотом и драгоценными камнями…
Студенткам в их экстремальных мини-юбках и ажурных топиках не хватало только кожаных перчаток и шеста… Так, для полноты образа…
На фоне всего этого шика и блеска я выглядела современным бомжом на балу у короля Людовика Четырнадцатого.
К такому же выводу, видимо, пришли и студенты. По рядам пробежались смешки, полетели записки и самолетики. На лицах мелькнули презрительно-высокомерные улыбки, горделиво вздернулись носы.
Забавные они, эти дети. Думают, что тот, кто мыслит иначе, чем принято в их круге общения, иначе одевается, иначе ведет себя – смешон и нелеп.
Ну что ж! Пора ставить все на свои места. Где наша не пропадала?
– А ну-ка, всем тихо! – распорядилась я поставленным командирским голосом.
На лицах студентов отразилось сильнейшее недоумение. Словно заезжий рыцарь слез с коня и, не снимая доспеха, запрыгал в танце «Маленьких лебедей». Как все запущено-то!
– Я ваш новый преподаватель – Ольга Зуброва. Приехала сюда по обмену из Академии Войны и Мира.
На третьем ряду кто-то нарочито громко прыснул. Шушуканье не прекратилось, напротив, стало похожим на шум урагана в ветвях деревьев.
Я даже не поняла, что случилось, как вдруг нагрянула тоска – безысходная, сильная. Захотелось убежать, уехать отсюда – куда глаза глядят.
Девицы-сальфы звонко хихикали, парни смеялись, как гиены. Истлы – и ребята и девушки – традиционно похохатывали, с примесью рычания.
Пространство вокруг наступало. Казалось, стены вот-вот раздавят меня, как некогда пыталась раздавить земляная яма. Прихлопнут, словно муху. Голова закружилась, перед глазами заплясали цветные кружочки. Сердце тяжело бухало в груди.
Я пошатнулась, попыталась схватиться хоть за что-нибудь. Но до лекторского стола из тошнотворно-розового дерева, как и вся мебель в аудитории, оставалось не меньше десяти шагов.
До трибуны – и того больше. Почему-то она высилась не ближе к дверям, как в знакомых мне вузах, а напротив, невдалеке от окна.
От ближайшей парты меня отделяло шагов пять-шесть. Но весь амфитеатр резко заходил ходуном, словно студенты плыли в корабле по бушующему океану.
Тяжелые шелковые шторы начали опасно раскачиваться. Казалось, вот-вот они обрушатся, накроют с головой, запутают, задушат.
Темно-бордовая доска только и ждет повода, чтобы сорваться со стены и на дикой скорости сбить с ног. А разноцветные маркеры – от ярко-желтого до пурпурного – подозрительно затихли, притаились на специальной золотистой пластиковой полочке, справа от доски. Не пройдет и секунды, как они выстрелят в глаза, в колени, в голову…
Шелковые шторы? Задушат? Доска? Собьет с ног? Маркеры выстрелят? Да что за бред? Даже на очередную страшилку из уст Метаниллы не тянет!
Чего уж говорить о шторме на студенческих рядах!
Наконец-то рассудок восстал против откровенно нелепых мыслей, которые, как ни странно, с головой накрывали паникой, ужасом, отчаянием.
Че-ерт!
Студенты! Внушатели! Это же они! Маленькие гаденыши!
Хихикающие лица скалились в мою сторону, больше не стесняясь выражать истинные эмоции. Учащиеся заговорили в полный голос и уже не только с соседями. Многие перегибались через парты, чтобы поведать нечто невероятно интересное товарищу, на два ряда впереди. Некоторые и вовсе, презрев хорошие манеры, бесцеремонно тыкали в меня пальцем и бросали соседям что-то язвительно-высокомерное.