Как воспитать монстра. Исповедь отца серийного убийцы

В течение нескольких минут я собрал все останки мелких животных, которые смог найти. Это был разнообразный ассортимент костей, белых, сухих и совершенно лишенных мякоти — циветты обглодали их дочиста.
Джойс и Джефф ждали меня, когда я вылез из-под дома. Мы о чем-то болтали с Джойс, когда я посмотрел вниз и увидел Джеффа, сидящего на земле всего в нескольких футах от меня. Он выгреб из ведра большую горсть костей, стал их пристально разглядывать а потом выпустил. Косточки попадали с хрупким, потрескивающим звуком, который, казалось, завораживал его. Снова и снова он набирал пригоршню костей, а затем высыпал их обратно в кучу.
Я подошел к нему, и когда я наклонился, чтобы собрать кости и выбросить, Джефф выпустил еще одну небольшую кучку. Казалось, он был странно взволнован звуком, который они издавали. «Как скрипичные палочки», — сказал он. Потом он рассмеялся и потопал к дому.
В последние несколько лет я часто вспоминал своего сына таким, каким он выглядел в тот день, его маленькие ручки глубоко зарылись в груду костей. Я больше не могу рассматривать это просто как детский эпизод, мимолетное увлечение. Возможно, это было не более чем так, но теперь я должен увидеть это по-другому, в более зловещем и жутком свете. Когда-то это было не более чем довольно милым воспоминанием о моем маленьком мальчике, но теперь оно имеет привкус его гибели и приходит ко мне, как это часто бывает, на грани озноба.
То же самое ощущение чего-то темного и мрачного, злой силы, растущей в моем сыне, теперь окрашивает почти каждое мое воспоминание о его детстве. В каком-то смысле его детства больше не существует. Все теперь является частью того, что он сделал как мужчина. Из-за этого я больше не могу отличить обычное от запретного, тривиальные события — от событий, наполненных дурными предчувствиями. Когда ему было четыре года, он указал на свой пупок и спросил, что будет, если его вырезать, был ли это обычный вопрос ребенка, который начал исследовать свое собственное тело, или это был признак чего-то болезненного растет в его сознании? Когда в шесть лет Джефф разбил несколько окон в старом, заброшенном здании, было ли это всего лишь типичной детской шалостью, или это был ранний сигнал темной и импульсивной деструктивности? Когда мы отправились на рыбалку, и он, казалось, был очарован выпотрошенной рыбой, пристально вглядываясь в ярко окрашенные внутренности, было ли это естественным детским любопытством или это было предвестником ужаса, который позже был обнаружен в квартире 213?
Во мне, конечно, ранняя одержимость огнем не привела ни к чему более необычному, чем химия и последующие научные исследования в этой области, которым я посвятил свою жизнь. Мимолетное увлечение Джеффа костями с таким же успехом могло указывать на ранний интерес, который в конечном итоге мог привести к медицине или медицинским исследованиям. Это могло бы привести к ортопедии, анатомическому рисунку или скульптуре. Это могло просто привести к таксидермии. Или, что более вероятно, это могло бы указывать абсолютно ни на что и быть забыто.
Но теперь я никогда не смогу этого забыть. Так вот, это раннее предположение, действительное или нет, о тонком направлении в мышлении моего сына.
Однако в то время я вообще об этом не думал. Итак, в той мере, в какой я давал Джеффу какие-либо первые указания, по крайней мере, в том, что касалось его будущих интересов, они касались естественных наук, особенно химии.
Вскоре после того, как я выбросил останки животных, которые нашел под нашим домом, я впервые привел Джеффа в свою химическую лабораторию. Мы вышли из дома, он держал меня за руку, пока мы спускались по узкой грунтовой дороге, которая вела от нашего дома к металлургическому корпусу университета.
Моя лаборатория находилась на третьем этаже, в конце длинного коридора. Это было в выходные, и поэтому, по большей части, мы с Джеффом управляли лабораторией. В течение следующего часа я показывал Джеффу как можно больше своей работы, знакомя его с тем, что для меня было очарованием химии. Я провела кислотно-щелочную лакмусовую бумажку, и Джефф внимательно наблюдал, как бумага становилась то красной, то синей. Он с удивлением смотрел, как мензурка с фенолфталеином стала темно-розовой, когда я добавила в раствор аммиак. Равномерное пощелкивание счетчика Гейгера на мгновение позабавило его.
 
Но в то же время он не задавал никаких вопросов и казался более или менее равнодушным к атмосфере лаборатории. Это была однодневная прогулка, не более того, и когда она закончилась, он, казалось, интересовался научной механикой не больше, чем световым шоу или фейерверком. Он был ребенком, наслаждавшимся обществом своего отца, и когда наше время в лаборатории закончилось и мы пошли обратно по грунтовой дороге к дому, он подпрыгивал рядом со мной с той же энергией и игривостью, которые он демонстрировал, когда мы шли в лабораторию ранее в тот же день. Не было никаких намеков на то, что у него появился даже самый мимолетный интерес к чему-либо, что я ему показал. Ничто в огромном количестве лабораторного оборудования, стены, заставленные бутылками с химикатами, сверкающие шкафы, заполненные пробирками, флаконами и мензурками, ничто во всем этом не смогло очаровать его чем-то подобным силе старых костей — тех, что были совсем «как скрипичные палочки».
В течение следующего года, пока я изо всех сил пытался получить степень доктора философии, я наблюдал, как Джефф растет и становится все более оживленным. Он оставался игривым, но его игра начала приобретать определенный характер. Он не любил никаких форм соперничества и избегал игр, связанных с физическим контактом. Он не участвовал в драках или других формах детской борьбы. Вместо этого он предпочитал игры, правила которых были четко определены и не подразумевала конфронтацию, игры, полные повторяющихся действий, особенно те, которые обычно основывались на темах преследования и сокрытия, такие игры, как прятки, «пни банку» и в «призрака на кладбище» [6].
Иногда, возвращаясь домой из лаборатории, чтобы быстро перекусить, прежде чем вернуться к работе, я видел Джеффа, притаившегося за деревом или за кустами. В такие моменты он казался полностью поглощенным, поэтому я старался не нарушать его концентрацию, окликая его или махая рукой, когда входила в дом. Я не мешал ему играть в эту игру, ужинал и вскоре уходил, поглощенный своей собственной одержимостью, которая, возможно, была не менее сильной, чем его.
В лаборатории я погружался в свою собственную работу. Я никогда не был хорошим учеником. То, что другие получили быстро, заняло у меня гораздо больше времени. Я был усердным, усидчивым и трудолюбивым работником. Для меня приложить сил меньше, чем «все-на-что-я-способен», означало бы провал. У других были вспышки творческого блеска, внезапного озарения, но у меня была только сила моей собственной воли.
Во время нашего пребывания в Пэммел-Корт я проявлял эту волю в полной мере. Моя докторская работа стала, в буквальном смысле, моей жизнью. Я почти ни о чем другом не думал. Затем неизбежно другие части моей жизни начали расплываться. Джойс помрачнела. И Джефф тоже.
Я видел его мельком, мальчиком, шныряющим по комнате или едящим за обеденным столом. Я чувствовала его урывками, быстрыми объятиями по пути на работу или с работы. Я обменивался с ним короткими «привет» и «пока». Доктор философии Лайонел Дамер возвышался передо мной, как огромная гора. Все остальное казалось незначительным.
Но Джефф не был незначительным. Он становился все больше с каждым днем. Тем не менее, я едва видел, как он растет, едва замечал изменения, которые происходили с ним. И вот, однажды Джефф заболел и мой забег за ученой степенью прервался.
Детские болезни, которыми страдал Джефф когда-то, давно прошли. Он казался здоровым и крепким, нормальным во всех отношениях ребенком. И вот весной 1964 года он начал жаловаться на боли в области паха. Эти боли усилились, и в его мошонке появилась небольшая выпуклость. Мы сразу же отвезли его к врачу, и впоследствии ему поставили диагноз «двойная грыжа». Врач объяснил, что грыжа была результатом врожденного дефекта, и что для устранения этой проблемы необходима операция.