Как воспитать монстра. Исповедь отца серийного убийцы

Но напряжение снова начало нарастать, когда судебный процесс подошел к концу, и оно только усилилось, когда подошел день вынесения приговора.
Это был понедельник, 17 февраля 1992 года. Джефф прибыл, одетый в ярко-оранжевую тюремную одежду. Он занял свое место перед судьей и стал ждать заявлений потерпевших — процедура, которая позволяет жертвам преступлений обращаться непосредственно к судье до вынесения им приговора.
В течение следующих нескольких минут, мы с Шери выслушивали рассказы людей о том, что мой сын творил с их близкими. Миссис Хьюз, мать Тони Хьюза, держалась с большим достоинством. Она рассказала о своем сыне, а затем изобразила жест, означающий «Я люблю тебя». Другие родственники жертв держались так же. Они говорили о своей потере, о том, как сильно они любили и скучали по сыну или брату, которых мой сын отнял у них. Они были эмоциональны — как и должны были быть согласно нормам правильного поведения, но в то же время строго держали себя в руках. Только Рита Изабель, сестра Эррола Линдси, вышла из себя. Выкрикивая непристойности, она действительно вышла из-за трибуны и бросилась на Джеффа. Судебные приставы скрутили ее, и после этого судья прекратил дальнейшие заявления.
Затем заговорил Джефф, его голос был очень тихим.
— Мне очень жаль, — сказал он.
После вынесения решения Джеффа срочно доставили обратно в библиотеку, примыкающую к кабинету судьи. Нам разрешили повидаться с ним всего несколько минут. Он был глубоко шокирован, дрожал, чуть не плакал. Он был явно ожидал заключения в психиатрической лечебнице и был потрясен перспективой оказаться в тюрьме.
У нас было десять минут, чтобы попрощаться с Джеффом. Впервые я увидел, как он боится, что его отправят в тюрьму, а не в психиатрическую лечебницу. Мы обняли его, сказали, что любим, и я помолилась за всех нас. Затем мы подождали в другой комнате, пока зал суда очистится и мы сможем безопасно покинуть здание. Там помощник шерифа вручил мне прозрачный пластиковый пакет, в котором была одежда Джеффа.
Мы вышли через лабиринт коридоров и лестниц, пока нас, наконец, не провели через кухню и не усадили в машину шерифа без опознавательных знаков, которая увезла нас подальше от безумия прессы. Скорость, с которой все это закончилось, была ошеломляющей, возможно, даже немного разочаровывающей. В одно мгновение все было кончено.
Быстрое прощание, и мой сын исчез.
В конце суда над Джеффом, осуждения и вынесения приговора, я полагаю, мы с Шери ожидали, что наша жизнь вернется к чему-то, что хотя бы напоминало норму. Мы дали последнее интервью на «Инсайд Эдишн». Во время интервью Шери оплакивала страдания семей жертв. Я тоже выразил свое сожаление, но затем предположил, что безумие моего сына вполне могло быть вызвано прописанными Джойс лекарствами, которые она принимала во время беременности. (Хотя, конечно, верно, что лекарства, возможно, ничего не внесли в уравнение Джеффа, верно и то, что никто никогда не обращался к вопросу о возможных генетических изменениях во время зачатия и на ранних стадиях беременности.) Очевидно, что в то время любое более глубокое рассмотрение моих отношений с Джеффом, будь то эмоциональные или биологические, все еще оставалось вне моего понимания.
Тем временем Джеффа отправили в исправительный институт «Колумбия», расположенный в одиннадцати часах езды от нашего дома под Акроном. Мало-помалу, по мере того как проходили недели, в прессе появлялось все меньше статей, все меньше эпизодов в новостях. Я вернулся к своей работе, а Шери вернулась к своей. Время от времени мы по-прежнему получали странные телефонные звонки, и мы по-прежнему получаем добрые, сочувствующие письма.
Я поддерживал связь с Джеффом, несмотря на расстояние, старался помогать ему всем, чем мог — это было и моим отцовским долгом, и моим желанием. Я также счел нужным сменить его адвоката. Предстояло слушании в Акроне, в ходе которого он намеревался признать себя виновным в убийстве Стивена Хикса. Поскольку убийство произошло в Огайо, его не могли судить в Висконсине. На этом процессе представлять интересы Джеффа были наняты Роберт и Джойс Мозентер.
 
Я не видел, что я мог бы сделать для Джеффа еще что-то. Теперь он был полностью в руках других людей. Они будут решать, что он носит, что ест, где спит, какие лекарства, если таковые имеются, он получает. Мои отцовские обязанности свелись к оказанию нескольких мелких услуг, ни одна из которых не была основной. Как отцу мне почти нечего было делать.
Но обязанности сына становились все более тяжкими. Вскоре после суда над Джеффом стало очевидно, что моя мать не могла продолжать жить в своей квартире, даже несмотря на то, что здесь за ней был обеспечен уход. От визита к визиту становилось ясно, что она быстро сдает. Ночью она редко приходила в сознание, и становилось все труднее удерживать ее в постели или поддерживать хоть какой-то разговор. Еще большим испытанием было то, что она абсолютно не могла принять эту квартиру как свой дом. Это было чужое для нее место, и она никак не могла к нему приспособиться. Тем не менее, не было никаких сомнений в том, что она не может вернуться в дом в Вест-Эллисе.
Нужно было найти другое место. Это заняло несколько недель и 29 марта мы с Шери отправились собирать мамины вещи моей матери из квартиры, в которой она жила после ареста Джеффа. «Это было печальное собрание», — как я позже написал Джеффу, а затем принял свой обычный тон отеческого руководства. Я сказал ему послушно принимать лекарства, использовать свой разум «с чувством удовлетворения» и «оставаться здоровым умственно» с «Божьим вмешательством и контролем».
«Я очень люблю тебя!», дописал я в конце письма, позволив единственному пункту объяснения передать всю тяжесть моих эмоций.
В течение следующих нескольких недель я часто писал Джеффу. В письме, написанном 3 апреля, я предложил еще один практический совет. Я сказал Джеффу, что надеюсь, что он будет самосовершенствоваться в смирении. В то же время я добавил, что он должен принимать решения, ставить перед собой цели и стараться их достичь целей. Я сказал ему, что знаю, как ему, должно быть, трудно приспособиться к тюрьме, но я понимаю, что жизнь за ее пределами тоже, должно быть, была мучением.
* * *
Через несколько недель после того, как Джеффа перевели в «Колумбию», Бойл прислал мне по факсу письмо, в котором говорилось, что Джеффа снова отправили в изолятор за то, что он спрятал лезвие бритвы в своей камере. Он был обнаружен при обычной проверке его личного имущества, и именно такой тип использовался в пластиковых одноразовых бритвах.
В ответ я позвонил в институт и поговорил с тюремным психиатром Джеффа. Он заверил меня, что тюрьма очень серьезно отнеслась к попытке Джеффа украсть бритвенное лезвие и что за ним был установлен надзор группы по предотвращению самоубийств. Кроме того, по его словам, Джеффу назначили Прозак, мощный антидепрессант, который, по его мнению, сможет вывести Джеффа из тяжелой депрессии. Это произойдет не сразу, добавил он, поскольку потребуется пара недель, чтобы препарат накопился в его организме.
Вскоре после этого мы с Шери поехали сначала в Милуоки, а затем еще на два часа в «Колумбию».
Лайонел и Шари на фоне исправительного института «Колумбия», в котором содержался Джефф
Когда Джеффа привели в комнату для свиданий, он выглядел изможденным и подавленным, его волосы были растрепаны, лицо небрито. Он выглядел так, словно давно не спал.
После обычных приветствий я спросил о бритве.
— Я взял ее на случай, если в будущем все станет слишком плохо, — сказал Джефф.
Я старался подбодрить его, помочь ему сделать лучшее, что он мог сделать в своей жизни. Он ответил, как всегда, спокойно кивнув, соглашаясь со всем, что я сказал, но не выказывая ничего взамен. После этого мы поговорили о состоянии моей матери, о том, чем его кормят, о том, как дела у наших кошек.