Как воспитать монстра. Исповедь отца серийного убийцы

Следующие полчаса мы с мамой продолжали тихо сидеть в гостиной. Были моменты, когда мне почти казалось, что ничего не произошло и никогда не могло произойти, что могло бы нарушить наш покой.
Но это, конечно, была иллюзия, и мы смогли пребывать в ней лишь короткое время. Потому что к 16:30 небольшой контингент репортеров, дежуривших около дома стал пополняться новыми. А затем на мамин дом обрушилась настоящая волна, непрерывный и постоянно расширяющийся поток репортеров. Они ехали на машинах, в фургонах, а иногда и пешком, таща с собой фотоаппараты, штативы, микрофоны, записные книжки. Они топтали цветы и кусты. Они звонили в дверь так настойчиво, что я снял колокольчики. Они так громко стучали в дверь, что задребезжали оконные стекла. Телефон разрывался от их звонков, так что в конце концов я его отключил. Они лезли в окна и рылись вокруг дома и в гараже. Они кричали на нас и друг на друга, мешая говорить.
Конечно, меня это вторжение ужасно напугало, но маму оно просто выбило за грани реальности. Она прожила свою жизнь как человек, который открывает свою дверь на чей-то стук, который отвечает на телефонные звонки, когда они звонят. Она обнаружила, что почти невозможно не делать таких вещей. При каждом новом вторжении она реагировала так же, как впервые. Не в состоянии осознать связь между суматохой вокруг и преступлениями Джеффа, она сходила с ума в поисках причины всего этого. Я твердил ей, что люди, собравшиеся вокруг ее дома, были всего лишь репортерами, что они были безобидными людьми, которые просто выполняли свою работу. Им нужен был Джефф, к ней это не имело к ней никакого отношения.
Потерявшись в собственном затуманенном сознании, моя мать сочла такие объяснения неприемлемыми. Поскольку она позволила себе лишь самое смутное представление о преступлениях Джеффа, она не могла связать безумие на своей лужайке с тем, что он сделал. Независимо от того, как часто я пытался объяснить ей это, она всегда возобновляла свои вопросы. «Кто они такие? Чего они хотят? Что это за шум? Никакой ответ не мог ее удовлетворить, и с каждой попыткой ее замешательство усиливалось, пока к ночи она, казалось, не приходила в сознание и не теряла его, ее глаза метались почти испуганно, как у животного, застигнутого в серьезном и неизбежном замешательстве.
Около девяти вечера репортеры, наконец, начали расходиться, и в наступившей долгожданной тишине я решил разложить с мамой солитер на двоих. Мы раскладывали с ней пасьянс и в детстве, и в молодости, и, казалось, она всегда расслаблялась. Она лучезарно улыбнулась, когда я предложил это, поэтому я деликатно проводил ее в спальню, и мы сели на ее кровать и начали играть.
В течение следующих нескольких минут над нами воцарилась великая тишина, и часть детского страха и беспокойства, которые отмечали лицо моей матери в течение вечера, начали ослаблять свою хватку.
Мы уже приступили к третьей раздаче, когда я внезапно услышал несколько резких металлических хлопков. Они были очень громкими, и сначала я подумал, что люди, которые мстили Джеффу, напав на нас, забросали фасад дома градом камней. Либо это, либо что-то похуже — выстрелы.
Я поспешил за мамой в другую спальню, подальше от передней части дома, и велел ей оставаться там. Потом я побежал в гостиную и вызвал полицию. После этого я ждал у окна на улицу и осторожно выглянул наружу. Было темно. Вокруг ни души. Никаких хлопков больше не звучало.
Когда приехала полиция, я вышел во двор. Я ничего не увидел ни на улице, ни вдоль тротуара, но когда я повернулся обратно к дому, то увидел, что его фасад из белого алюминиевого сайдинга был помят в разных местах и что с него по меньшей мере в дюжине мест капала яичная скорлупа.
Ничего не оставалось, как смыть ее, поэтому, пока полиция все еще была здесь, я вытащил шланг на передний двор и вымыл фасад дома.
Затем, около одиннадцати вечера, я вернул маму в ее комнату и уложил в постель. Я никогда не забуду замешательство на ее лице, чувство уязвимости, темноту, которая собралась в ее глазах, ее страх.
 
— Это были просто яйца, — сказал я ей.
Она непонимающе уставилась на меня.
— Яйца?
— Кто-то забросал дом яйцами, — сказал я.
— Почему? — спросила она.
Я никак не мог объяснить ей все это. Яйцами могли забросать дом… ну, к примеру дом семьи серийного убийца, при чем тут ее дом… О, черт. И правда.
— Просто яйца, мам, — повторил я. Затем я встал и направился к двери. Оказавшись у двери, я обернулся, посмотрел на нее и сказал: — Спокойной ночи.
Она слегка улыбнулась, все еще смущенно.
— Спи спокойно, мой дорогой сын, — сказала она и я выключил свет.
Казалось невозможным, что мне когда-нибудь это удастся.
  
Глава 9
 
Я сожалею, папа
 
На следующее утро мои друзья забрали меня и отвезли в клуб «Висконсин», где я встретился с Бойлом. Затем мы вдвоем отправились в Центр безопасности, в котором, наряду с Управлением шерифа и различными залами суда, размещалась окружная тюрьма Милуоки. Именно там содержался Джефф. По дороге Бойл рассказал мне, что Джефф сделал несколько заявлений, указывающих на то, что он может совершить самоубийство, и, потому его поместили под усиленный надзор группы по предотвращению самоубийств.
Оказавшись в Центре безопасности, Бойл и один из его помощников провели меня в пустую комнату со стенами, выкрашенными в светло-желтый цвет, и длинной скамьей и столом. Некоторое время я ждал в тишине, пока Бойл и его помощник занимались бумагами, повернувшись ко мне спиной, стараясь дать мне как можно больше уединения.
Джеффа привели через несколько минут. За все дни его алкоголизма, в самые глубокие моменты его долгого падения я никогда не видел его таким совершенно изможденным, таким слабым, таким сломленным, таким потерянным. В наручниках, небритый, с растрепанными волосами, одетый в свободную тюремную одежду, он вошел в комнату, как какой-нибудь персонаж дешевой тюремной драмы.
Он не выказал никаких эмоций, когда увидел меня. Он не улыбнулся и не проявил ни малейшего радушия.
— Думаю, на этот раз я действительно готов, — вот и все, что он сказал. Затем еще раз повторил рефрен всей своей жизни, прожитой как одно длинное извинение, — Мне очень жаль.
Я шагнул вперед, обнял его и заплакал. Пока я сжимал его плечи, Джефф стоял на месте, по-прежнему не проявляя никаких эмоций.
— Как поживает бабушка? — спросил он, когда я отпустил его.
Именно тогда мы начали разговор, который был совершенно типичным для нас в своей невыразительности, в отрывистых фразах, которые мы использовали, во всем множестве быстрых уверток, с помощью которых мы скатывались к тривиальности, и таким образом отказывались противостоять серьезности, которую приняла наша жизнь, тому факту, что мы оба были теперь катались на гребне волне кошмара.
— У нее все хорошо, — сказал я ему. — Она передает тебе привет.
Он выглядел так, словно чувствовал, что не заслуживает этого.
— Я действительно сожалею обо всех неприятностях, которые я ей причинил, — сказал он.
— Ну, с ней все будет в порядке, — сказал я ему. Солгал, пожалуй, — Однако у нас были некоторые проблемы в доме. Вокруг было много репортеров, что-то в этом роде.
— Так они действительно беспокоят тебя?
— Еще бы. Кстати, бабушкин дом забросали яйцами».
Он непонимающе уставился на меня.
Я непонимающе уставился на него.
— Полиция нам помогает, — добавил я через мгновение. — Они делают все, что в их силах.
— Ну, может быть, все репортеры через некоторое время уйдут.
— Может быть.
Последовало долгое молчание, никто из нас не произнес ни слова, затем Джефф коротко, без всякого выражения кивнул, кивок, который был чуть больше, чем подергивание.
— Розы выглядят хорошо, — сказала я ему, — те, что ты посадил.
— Это хорошо.
— Желтые и красные.
— Это хорошо. У меня получился хороший сад.
— С кошкой все в порядке. Она всегда требует, чтобы ее наглаживали.