Искупление Дамира

- Пап, ты не знаешь, что там было, - перебиваю его, комкая в клочья салфетку, - Не говори так.
- Ты его защищаешь что ли? – округляет глаза отец, - Ты на чьей стороне вообще, я не пойму, дочь! На стороне козла этого горного что ли, который честных людей посреди бела дня мочит? Это нормально что ли по-твоему, да?! Ответь! Ответь, говорю!!!
Стучит кулаком по столу. Вздрагиваю. Смотрю в раскрасневшееся родное лицо. Кусаю губы. Обычно в таких явных стычках с папой я всегда уступаю, сдаюсь, мягко ухожу. Всегда. Я привыкла. Да, он такой, но он хороший человек. Очень душевный, хоть и шумный, резкий, ну вот такой…Давит. И я привыкла подстраиваться с детства. Иногда и в ущерб себе. Иногда мне наверно не хватает во взрослой жизни адекватной реакции на чье-то давление. Я просто не умею…И потому вспыхиваю, где, может, и надо промолчать, и наоборот молчу, когда надо бы орать во все горло. Но я папой я всегда, глядя в глаза, молчу.
И сейчас тянет. Но…
Но я вдруг вспоминаю тот день в доме деда Дамира. Как на него тоже давили, считая, что просто имеют право по старшинству. И как он все равно пытался меня отстоять. Вот только недостаточно убедительно. Я услышала, мне не хватило и в итоге было очень – очень больно. Будто предал меня.
Сейчас Дам, конечно, не услышит этого разговора. Никогда не узнает о нем. Но я- то буду знать. Что предала…
- Пап, - судорожно набираю воздух, прежде чем продолжать, - Ты просто не знаешь ничего. Этот горный козел, как ты выразился, мой начальник, это я с ним в командировку приехала. И Каретникову он по роже дал не просто так, просто поверь.
За столом повисает такая гробовая тишина, что, мне кажется, что мой срывающийся голос слышно на всю улицу.
- Я не могу сейчас ничего сказать, но я в курсе, да. И я желаю…Правда, желаю Никите скорейшего выздоровления, но только потому, что не хочу, чтобы у Дамира были проблемы из-за этого не горного, а вполне себе реального козла. Вот так.
Я отбрасываю от себя порванную в клочья салфетку. Все молчат. Тишина. Шум моря, цикады, бьющаяся о уличные лампочки мошкара…
- Кто будет торт? – подскакивает моя мама.
- Ой, Зин, я - оживает тетя Галя, - Какой там у тебя нынче?
- Красный бархат.
- Ох, люблю, давай!
Мама убегает, отец подается поближе.
- Дочка, тебе точно помощь не нужна? И начальнику твоему… Если что, у меня ж тут связи тоже есть. Сама понимаешь…- тихо и вдруг совершенно серьезно.
Внезапно у меня наворачиваются слезы на глаза. Кидаюсь обнять его за потную шею, целую седеющие виски.
- Нет, пап, нет пока…Спасибо!
- Ну ты же скажешь, да? – он гладит меня по спине.
- Да.
* * *
В номере я оказываюсь только ближе к двенадцати. Мама хотела, чтобы я осталась у них, но я настояла на своем. Здесь водитель и ехать минут десять от силы, а от них час, и то, если пробок нет.
Тело ощущается разбитым и не моим, ноги отекли и еле волочатся, глаза слипаются. Неряшливо скинув босоножки, топаю в комнату и мешком падаю на кровать. Тащиться в душ сил нет. Единственный плюс в этом – переживать за то, что будет, сил тоже не находится. Чувствую, что вырублюсь прямо так, в одежде и поверх покрывала, через каких-то пару минут. Смыкаю тяжелые веки...
Настойчивый стук в дверь сначала кажется сном. С трудом осознаю, что реальный. Отрываю от кровати чугунную голову, хмурюсь… Сажусь. Ну кто там в полночь?
Не успеваю испугаться или что-то еще – я слишком сонная и уставшая для этого. Просто бездумно плетусь к двери открывать.
 11. 
Стоит распахнуть дверь, и я застываю от неожиданности, чувствуя, как сердце мощными толчками разгоняет кровь, вкачивая в вены адреналин и убивая сонную апатию. Медленно делаю шаг назад, позволяя незваному гостю войти. Отвожу глаза, придерживая дверь, пока он уверенным шагом переступает порог номера. Нос щекочет запах его тяжелой туалетной воды, а тело словно пытается сжаться под гнетом еще более тяжелой для меня ауры.
- Здравствуйте, Тигран...- делаю паузу, судорожно пытаясь вспомнить его отчество. Теряюсь. Пользуюсь тем, что в это время закрываю за отцом Дамира дверь, - ...Рустамович.
 
- Здравствуйте, - коротко кивает, проходя.
Черные глаза быстро расчерчивают комнату, вскользь режут по моему лицу.
- На балкон выйдем, Евгения, - не спрашивает, утверждает.
И уже идет туда, не дожидаясь моего согласия. Я немного в ступоре - не сразу соображаю. Провожаю его взглядом поначалу и, только когда мужская фигура скрывается за плотными портьерами, следую за старшим Керефовым.
Когда выхожу на балкон, Тигран Рустамович, опершись бедром о перила, уже раздраженно чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить. Исподлобья поднимает на меня пронизывающий взгляд, втягивая заросшие щеки. Выдыхает сизый дым и молча протягивает мне пачку сигарет. Глаза цепляются за пачку, обнимаю себя руками, кусаю губы, и снова смотрю мужчине в лицо, отрицательно мотая головой.
- Я бросаю, - выдаю хрипло.
Я окончательно решила это только что. Внезапно. Просто вдруг понимаю, что не смогу сделать ни одной затяжки при этом человеке. Да и при его сыне тоже не буду.
Брови старшего Керефова на мгновение взлетают вверх, собирая лоб гармошкой, а затем он прячет пачку в карман.
- Хорошо, - снова кивает, щурясь.
Неопределенно передергиваю плечами, крепче себя обнимая. Рядом с ним неуютно. Прошлая встреча давит. На языке вертится миллион вопросов про Дамира, но я не понимаю, с добром ли его отец пришел. Жду. Пусть сам начнет. А старший Керефов, как назло, не торопится. Глубоко затягивается еще, разглядывая меня, словно зверушку в зоопарке.
- Хорошо, потому что ты - женщина, - неожиданно уточняет, выдыхая дым вбок, - Тебе еще рожать.
- На мужчинах, вроде бы, точно так же отражается, - поджимаю губы.
- Может быть, - Керефов вдруг улыбается. Слабо, но на контрасте с его до этого таким суровым лицом, это сражает.
Сразу становится как-то спокойней что ли, накал чуть-чуть спадает.
- Вы извините, что так поздно, Евгения, - продолжает Керефов своим низким глубоким голосом, от которого что-то бархатно щекочет в груди, - В фойе увидел вас сейчас. Потому знал, что еще не спите. Так бы не пришел.
- Я у родителей была, - зачем-то уточняю, хоть Тигран Рустамович и не спрашивал.
Но все-таки почти полночь... Захотелось прояснить. В знак одобрения он коротко кивает, взгляд теплеет. Не спросил, но знать хотел...
Потрескивающее напряжение между нами еще на градус снижается, и я не выдерживаю больше. Выпаливаю:
- Тигран Рустамович, что с Дамиром? Знаете, я...
- Нормально все, - обрубает меня Керефов. В его черных глазах, таких же жгучих, как у сына, мелькает болезненная озабоченность, но он быстро ее прячет, - Знаете же, что потому и пришел. Надо поговорить.
Тигран Рустамович берет паузу, снова затягиваясь и пытливо смотря мне в глаза, а я вдруг понимаю, что ему немного неловко дальше продолжать. Потому что он...ЗНАЕТ. От осознания этого факта по спине ворохом рассыпаются липкие мурашки. Неприятные. Хочется их стряхнуть вместе с мужским взглядом, в глубине которого мнется жалость. Кусаю губу, вздергиваю подбородок. Это было давно и уже неважно. Мне важно то, что сейчас.
- Тигран Рустамович, если необходимо дать показания, ну…вы понимаете. Против Каретникова, то я готова прямо сейчас, - голос тонко вздрагивает с вызовом, - Мне звонил адвокат, я ему уже говорила, но он отфутболил меня!
Подхожу к Керефову, становлюсь рядом с ним у края балкона и вцепляюсь в перила до побелевших костяшек.
- И вообще толком ничего не сказал. Ничего! У меня нет доказательств, поймите, но пара свидетелей есть. Они все подтвердят... Мы сейчас поедем?
- Зависит от того, что вы хотите, Евгения, - щурится Тигран Рустамович, туша сигарету.
Я хмурюсь, не понимая.
- Что вы хотите? – повторяет он, всматриваясь будто в самую глубину меня.