Не повышай на меня голос, птичка (СИ)

Ахаю и глотаю стон. Хрен ему.
— Думать о тебе будет твоя женушка, — нахожу в себе силы съязвить.
— Не ревнуй, птичка, — кусает кожу на шее и я выгибаюсь как от удара плетью.
Господи, ну почему этот мужчина такой… Будь он проклят!
— Отвали, — едва слышно слетает с моих губ и я слабо дергаюсь, что вызывает очередной смешок этого мерзавца.
— Мне нравится, что ты становишься смелее рядом со мной.
Да что ты? Козлина!
Но он снова выбивает все мысли из головы, царапая кожу жесткой щетиной и опаляя горячим дыханием. Черт возьми… Я крепко зажмуриваюсь, ощущая, как от его умелых прикосновений скручивает низ живота, и сдерживаю себя из последних сил, чтобы не рассыпаться на фейерверк из стонов.
Его губы находят мое ухо, прежде чем гортанный рык обжигает его:
— Я слишком долго сопротивлялся тебе, но какого черта я делаю, когда у меня есть это?
Хаджиев толкает меня рукой, вынуждая лечь на спину и тут же накрывает мой клитор горячим ртом.
— Господи… — вырывается из груди, прежде чем я закатываю глаза от торнадо чувств, которые накрывают меня острым наслаждением.
Внезапно Хаджиев отстраняется и нависает надо мной, такой мускулистый и опасный. Рывком он притягивает меня за шею к своему лицу.
— Я хочу, чтобы ты стонала мое имя, — требовательно произносит он хриплым голосом.
— Пошел ты, — тихо выдыхаю я, облизываясь опьяненная происходящим.
На лице Хаджиева появляется дерзкая ухмылка, прежде чем он набрасывается на мои губы, решительно завладевая ими своими, от вкуса которых по спине проносится волна мурашек. Он действует слишком быстро и дико, сменяя поцелуи на укусы, проникая дерзким языком так глубоко, что напрочь лишает рассудка.
— Значит, я буду трахать тебя, пока ты не начнешь выкрикивать мое имя, — угрожающе рычит мне в рот и кусает за нижнюю губу, за чем следует мой сдавленный всхлип. — Ты поняла? — Хаджиев перемещает руку от шеи на майку, сжимает ее в кулак и дергает вниз, выпуская грудь на свободу.
Резко втягиваю воздух, а в следующее мгновение сосок обжигает его утробный стон, и я ощущаю на твердой горошине влажный шероховатый язык.
Охренеть можно.
Одним щелчком он выбивает из моей головы все протесты и ненужные мысли.
Остается лишь пустота, в которую он может вложить все что захочет.
— Блядь… — его рычание ядом разливается по моим венам, — твое тело… — но он не договаривает, вместо своих слов Марат срывает с моих искусанных губ глухое аханье, вновь касаясь пальцами изнывающего лона, заставляя ощутить собственную влагу. — По-прежнему хочешь послать меня?
Заткнись! Заткнись и трахни меня… Я ненавижу тебя!
Но я ничего не отвечаю. Каждая клеточка во мне звенит, отзывается на его умелые действия, губы горят от жадных поцелуев, а мое тело льнет к нему. Ластится. Просит его везде: на коже и под ней.
Хаджиев как игла проникает в самые уязвимые места. Своей делает. Согласной на все.
Со сладким причмокивание он выпускает мой сосок и толкает в плечо, вновь укладывая на спину. И тут же начинает выжигать на мне клеймо голодными поцелуями. Спускается ниже, нарочно царапая щетиной, заставляя дрожать от желания и предвкушения.
Глубокий стон вырывается изо рта, когда его жадные губы впиваются в чувственные складки, раздвигая их языком.
Играет. Дразнит. С ума сводит.
Проклятье…
Рядом с ним нет золотой середины порочности. Рядом с ним я целенаправленно деградирую в самую развратную бездну.
— Посмотри на меня, — его тяжелый от возбуждения голос поднимает меня с самых глубин, и я едва нахожу в себе силы открыть глаза. Твою мать. И то, что я вижу еще сильнее закручивает меня в карусель порока. Меня трясет от возбуждения. Но я не отвожу своего взгляда. Смотрю, как он легонько покусывает и посасывает клитор, все больше утопая в происходящем извращении.
Подхватив под колени, Хаджиев поднимает их так, что полностью раскрывает меня для себя, делает уязвимой, и мне хочется свести бедра, но через мгновение я забываю обо всем на свете. Его язык проникает в меня, заставляя вскрикнуть и откинуть голову назад с беспомощным стоном.
 
Я больше ничего не вижу, лишь ощущаю, как он проводит своим диким языком по моим половым губам, вновь и вновь с остервенением погружая его в меня. Трахая, до сорваных вскриков.
Я схожу с ума, захлебываясь в потоке неразборчивых слов и собственных стонов.
Пульсация внутри нарастает и грозит разорвать меня на куски, но я внезапно его рот покидает меня.
Я отчаянно выдыхаю и приподнимаю голову, замечая, как он буквально срывает с себя рубашку, обнажая литые мышцы. Красив, как грех. Ловким движением рук Хаджиев высвобождает свой стоящий колом член и, не дожидаясь моей реакции, хватает меня под ягодицы.
— Я чертовски зол на тебя, Тата, потому что не знаю весь твой послужной список за два гребаных года, — цедит он сквозь зубы, сильнее впиваясь пальцами в мою плоть, когда головка его горячего члена уже упирается прямо в лоно. Черт подери… Я не дышу, замерев на месте, в его грубых руках. Слушая то, что пугает меня. — Но я больше не могу… — речь Хаджиева обрывается, а я вскрикиваю, ощущая, как он входит в меня одним рывком. — Я хочу все вернуть, — сдавленно выдыхает он и обхватывает мой затылок, притягивая меня так близко, что наши губы оказывается в миллиметре друг от друга. — Я не люблю ее.
Прикрываю глаза и с трудом сглатываю, прежде чем прошептать дрожащим голосом.
— Но женишься ты на ней…
С глухим рычанием Марат выходит и, качнув бедрами, вновь заполняет меня собой и сталкивает нас лбами.
— Сейчас я с тобой, а не с ней.
Я лишь трясу головой, чувствуя, как по щеке стекает предательская слеза. Зачем он мне это говорит? Ложь… каждое слово ложь.
— Это ничего не значит, — я поднимаю на него глаза полные слез. — Я ведь твоя игрушка, верно?
Я вижу, как он злится, его челюсти ходуном ходят, но Хаджиев больше ничего не говорит. И забирает эту возможность у меня, впившись в мои губы своими и, не прекращая истязать их, начинает двигаться во мне, растягивая до сладкой боли, которая мне так необходима, потому что во мне что-то ломается, и слезы, что душили меня, вырываются наружу.
Боль неизбежна, от нее невозможно отказаться.
Но Марат делает это за меня, слизывая соленые капли, покрывая лицо бесконтрольными поцелуями, жадно поглаживая мое тело и нашептывая что-то на незнакомом мне языке. Я совершенно не понимаю значения слов, но его приглушенный голос проникает невидимой вибрацией в самые потайные места. Берет в плен. Пробуждает голод.
Руки сами тянутся к нему, обхватывают крепкую шею и я чувствую, как резко он выдыхает, увеличивая ритм. А я отпускаю все, что меня беспокоило.
Откидываю голову назад, позволяя себе раствориться в его власти.
Не хочу ни о чем думать. Слишком много всего. Не сейчас. Сейчас он просто нужен мне.
Марат будто слышит мои мысли и сжимает бедра, яростно толкая мое тело навстречу грубым ласкам.
Хаджиев врывается в меня. Сильно. Быстро. Глубоко. Показывая свою греховную сторону и переманивая меня на нее. В самое пекло порока. Черт… Я цепляюсь за его мускулистые плечи в попытке удержать себя вертикально и утыкаюсь ему в шею, не сдерживая глубокие стоны. Задыхаясь неповторимым запахом мускуса.
Каждый новый толчок наполняет меня яркой вспышкой.
Пальцами скольжу по горячей, влажной от пота мужской груди и, приблизившись к его губам, настойчиво накрываю их своими, упиваясь терпким вкусом, в ответ Марат начинает трахать еще жестче. Заполняя все вокруг влажными шлепками. Выпивая меня до последней капли. Теперь он целует. Порабощает умелым ртом, будто целует последний раз.
 
Жаждет. До отчаяния дико. Его потребность и голод растут, и он не споротивляется этому. Как ия.
Наши стоны сливаются в животные звуки. Жар внутри меня нарастает. Я плавлюсь в его руках. Сердце бьется с удвоенной силой. Наслаждение поднимается бурной волной. Я тону в нем. И уже чувствую, как он приближает меня к самой границе оргазма.