В царстве тьмы. Оккультная трилогия
— Ты всегда был красив, князь, а теперь еще похорошел, и сердце маленькой Лили будет совсем разбито. Ты и тогда уже был идеалом для милой девочки, — шутя заметил доктор.
— Как знать! Может быть, теперь ее вкус изменился, — весело ответил Елецкий. — А тебя, Вадим, я узнал бы с трудом. Ты стал совсем другим.
Действительно, доктор очень изменился. Он похудел, казался выше, тоньше, моложавее, и выражение лица стало совсем иное, а в глазах, ставших как будто темнее прежнего, светилась удивительная могучая воля. Белый цвет лица теперь стал бронзовым, как у индуса, а густые волосы, борода и брови, прежде темные, с золотистым отливом, теперь были синевато-черные.
— Конечно, я должен быть другим, чтобы меня не узнали там, где я жил и имел много знакомых, — ответил доктор с легким вздохом. — Я понимаю, что тебя удивляет мой восточный цвет лица, мои черные волосы и новая форма бровей, которые точно срастаются на переносье. Все это превращение произведено, друг мой, по велению учителей. Уже много времени я ежедневно купаюсь в воде с особым веществом, которое мало-помалу темнит мою кожу. Волосы же и брови я натираю замечательной помадой, от которой они усиленно растут и принимают, как видишь, прелестный цвет воронова крыла. О! Если бы продавать эту помаду, то можно скоро разбогатеть, потому что все плешивые и лысые сделались бы кудрявыми и лохматыми, — со смехом добавил он.
— Пока довольствуйся тем, что ты сам лохматый, и не думай торговать секретом братства. А теперь поговорим о делах, — весело сказал князь. — Я пробуду здесь три дня, а потом мы отправимся в Петербург, там нас ждет барон — вернее, меня и моего друга, молодого индуса из касты браминов, Равана-Веда. Не забудь свое новое имя. Я уверен, что никто не угадает в тебе доктора Заторского.
— Мудрено было бы угадать это, так как доктор Заторский умер и погребен. Кроме того, я теперь действительно другой человек, а не прежний легкомысленный, развращенный материалист, пораженный пулей барона.
Я нисколько не жалею о том, что эта смерть вырыла пропасть между мною и моим прежним обществом. Одно глубоко волнует меня: мысль увидеть опять Мэри. Ты говорил, что она живет в Петербурге… значит, встреча неизбежна. Не понимаю, кто этот Ван дер Хольм, за которым она была замужем. При очень обширных знакомствах я никогда не слышал этого имени. Но мы ведь попытаемся спасти ее, Алексей, не правда ли? Мои учителя обещали мне помочь.
— Разумеется, мы сделаем все, чтобы вырвать несчастную из когтей демонов. Веджага-Синг обещал свое содействие и сказал, что, пока она не имела плотских сношений с демоническими существами, она может быть спасена.
— Да, да! Гаумата сказал мне то же самое, и до сих пор нам удавалось ограждать ее от осквернения, благодаря зажженной учителями восковой свече, которая всегда извещает меня в минуту опасности. Сколько добра можно было бы сделать ближним, если бы они не были слепы и знали законы, приводящие в движение могучие силы, которые способны спасти многих людей и предотвратить не одну опасность!
— Любовь, во всяком случае, может творить чудеса. Не отчаивайся же, Вадим. Я твердо надеюсь спасти Мэри, а если она очистится, то, может быть, ты еще и женишься на ней. Я тоже должен жениться по приказанию учителей — ввиду того, что духам, стремящимся возвыситься путем новой и достойной жизни, надо дать возможность воплотиться в семьях, где блюдутся начала благочестия и добра. А в современных семьях даже духу с наилучшими стремлениями трудно оставаться твердым. Наследуемые наклонности родителей, их преступная небрежность в отношении воспитания детской души, нравственная зараза зачумленной школьной среды, грязные книги и общая развращенность общества — все это вместе действует растлевающе, и зачастую лучшие люди разочаровываются и, получив отвращение к жизни и лишившись опоры в вере, падают в пропасть самоубийства.
— Бывают, однако, и исключения: например, Лили. Кто бы мог сказать, что этот чистый, прелестный ребенок с самыми возвышенными стремлениями — дочь развратной ведьмы, Анастасии Андреевны, которая своим примером могла бы оказать на дочь дурное влияние? — задумчиво заметил доктор.
— Она превосходно выдержала испытание, — ответил князь. — Зато отец Лили — честный и добрый человек, ученый, с глубоким умом и развитием. Очевидно, от него и заимствовала Лили субстанции, более соответствующие ее личности. Обыкновенно так и бывает, что ребенок поглощает нужные ему элементы от того из родителей, который более подходит ему по моральному содержанию. Недаром в народе говорят: «вылитый отец», «копия матери»…
— Как важно распространить в обществе, даже среди простонародья, знакомство со всеми этими неведомыми законами! Ведь есть же еще люди, жаждущие просвещения, — заметил доктор.
— Так ведь для этого нас и направляют в Петербург. Не воображай, однако, что дело это легкое. На таких, как мы, являющихся помехой разгулу, весьма недружелюбно смотрят те, кто во что бы то ни стало ищет наслаждений, не признает ничего, кроме настоящего часа, и руководствуется удобным изречением «После нас хоть потоп». Лишь только у нас явятся последователи, как все болото всколыхнется, почуяв опасность, угрожающую обществу со стороны людей, которых надо бояться пуще динамитчиков. Ведь мы — «маньяки», смеющие проповедовать, что у человека есть душа, для которой не все кончается со смертью, и подрывающие блаженное утешение, будто всякая гадость допустима, лишь бы она удалась и не влекла за собой ответственности. О!.. Надо сделаться толстокожим, чтобы не дрогнуть при этом натиске под градом «лестных» прозвищ: «сумасшедшие», «болваны» и т. д. Я заранее знаю, что вокруг выпущенных мною книг создастся заговор молчания. Да и ты, Вадим, не воображай, что твои чудесные исцеления покроют тебя славой. Диплома-то у тебя уже не будет, и потому, чем более ты станешь излечивать таких, которые присяжной наукой будут признаны безнадежными, тем скорее прослывешь шарлатаном и аферистом, домогающимся втереться в высшее общество. Сыны Эскулапа, если даже и сами нередко бывают дипломированными шарлатанами, живут по-царски за счет людских страданий, ибо ничто так не прибыльно, как «неизлечимые болезни». Итак, горе тому, кто потревожит их…
— Все, что ты говоришь, конечно, справедливо, Алексей, но чем труднее задача, тем более заслуги. А мне предстоит искупить столь тяжкое прошлое, что я менее кого-либо имею право сторониться даже от самых злокачественных ран, физических и нравственных. Я сам был таким нищим духом, что на мне лежит двойная обязанность возвещать истину слепцам и проповедовать учение наших учителей. А каждую душу, которую мне удастся спасти в бурном море страстей человеческих, я буду считать лучшей наградой за мои старания и терпение.
— О! Терпение — это самое тяжкое испытание для ученика, — вздохнул князь. — Веджага-Синг сказал мне однажды: терпение наставника — это лестница, по которой восходит ученик, и чем прочнее эта лестница, тем больше жаждущих могут пройти по ней. Кто желает поучать невежд, должен вооружиться терпением, и он скоро убедится, какая магическая сила таится в терпении, которое представляет истинный талисман, возносящий душу на высокие ступени знания и очищения.
— Значит, недаром профаны гордятся своим терпением и считают его большим достоинством, — засмеялся доктор.
В дальнейшей беседе Алексей Андрианович упомянул о своем намерении на другой день изготовить для их будущей миссии портреты Веджага-Синга магическим способом, преподанным учителем, а весьма заинтересованный доктор выразил желание присутствовать при этом любопытном опыте, чтобы увидеть индусского мага.
— Несомненно, ты будешь присутствовать: учитель разрешил это. Он очень добр и всегда охотно открывает те неведомые нам чудеса, которые мы уже в состоянии постичь. Ну, а твое желание увидеть его, надеюсь, осуществится в Петербурге.
— Веджага-Синг предполагает приехать в Россию? — обрадовался доктор.
— Нет, но это не помешает тебе увидеть его. Расстояние для него ничего не значит, так как ему известна тайна сжимания атмосферы, но каким образом это осуществляется — секрет великих посвященных.