Радиомолчание (СИ)

Форпостом, крайней точкой и для Региональной Федерации, и для джамаатов, центром нейтральной полосы, служил старый монастырь, возведённый посреди хуторов, за десятилетия обратившихся в огромную лужу. Основания фундаментов выглядывали из-под мутных слоёв воды и тины, но от зданий не осталось и щепок. Их сносили артиллерийским огнём и вертолётными ракетами, а после пришли аномально затяжные ливни. Удивительно, но лишь божий храм уцелел под натиском праведного огня военных со стихийным катаклизмом и, более того, сохранился до сегодняшних дней. Строили его основательно: монолитные стены могли выдержать пулемётную очередь; узкие окошки больше напоминали амбразуры, зарешёченные толстой арматурой. Огромный ДОТ с золотым крестом над куполами гордо стремился вверх, и из его высшей точки, той самой снайперской позиции Альпийца, можно было контролировать весь регион. Здание идеально подходило для пограничников, тем более, когда в нескольких десятках километров к югу начинались дикие земли средневекового квазигосударства.
Жилые помещения монастыря обустроили под склады. Провианта хватало на месяц безвылазной жизни дозора, амуниции на недели боёв. Одно огорчало: чувствовался недостаток в людях. Если джамааты объединятся и двинутся к границам подконтрольных УВП территорий, контакт будет тяжёлым. Вся надежда на гарнизонный батальон, что располагался в десятке километров к северу, откуда и приходили новые дежурные на замену охранения.
Приведя себя в порядок, надев форму армии временщиков и получив обратно подсумок с вещами, нож да кобуру «Гюрзы», Пустынник вернулся в молельный зал, где солдаты готовились к трапезе.
— Свинина. — Андрианов лично передал гостю жестяную банку.
Он жадно глотал холодное мясо, не обращая внимания на застревающий в горле жир, соскребал последние остатки и искренне поблагодарил Егора, протянувшего ещё одну порцию. Пустынник заметил, что тот смотрел на него с плохо скрываемым благоговением, будто на героя. Как же мало он на самом деле знал! Никита и Насреддин, словно два родных брата, говорили о многом и ни о чём одновременно; главное, поддержать атмосферу товарищества у костра. Они давно служили в одном отряде; о принадлежности к разным национальностям и мысли не возникало. Такие учатся понимать друг друга без слов, приходить к одинаковым выводам, избегая споров, и самоотверженно выручать во всём. Зашла тема о власти. Все вместе пожурили Алексея Нехлюдова: одного из отцов-основателей временщиков, резко изменившего взгляды, что впоследствии заставило министра уйти в подпольную оппозицию. Его дочь, Катерину, Пустынник знал лично. Они одновременно проходили обучение в Кадровой академии при УВП, разве что по разным «специальностям»: её учили строить государство, его — уничтожать. Поговаривали, Нехлюдов сформировал собственные батальоны из верных ему воинских частей и теперь выжидал момент, чтобы свергнуть бывших товарищей. Постепенно обсуждение сошло на нет, замолчали. Тишину разбавлял треск поленьев в костре; его пламя отражалось на металле «двенадцатых» АК. Кто знает, к чему бы пришли, если бы не внезапный вопрос.
— Как становятся эмиссарами? — невзначай спросил Егор.
Пустынник опустил взгляд к костру; ладонь нашарила рукоять «Гюрзы» и извлекла на свет. Гость словно растворился в мыслях, но вовремя опомнился. Как раз в тот момент, когда связист успел стушеваться под упрекающим взором командира и трижды проклясть себя за нарушение субординации.
— Это долгий процесс, — начал гость. — Во-первых, мы изучаем всё о регионе, по которому работаем: язык, менталитет, расположение жизненно важных объектов… Длинный перечень. Во-вторых, действующую власть и тех, кто не прочь ею завладеть. Тут важны любые мелочи: где человек живёт, по какой дороге ходит, с кем спит. Всё может пригодиться. Нас учат добывать сведения непосредственно в «поле». Не лишни знания в экономике, социологии, психологии; право вот не в цене, редко его учитываем. Конечно, есть тренировки по программе спецназа, хотя бы минимум. Но кое-чему нас разучивают: мы перестаём ценить человеческую жизнь. В нашем деле она ничего не стоит.
 
Пограничники осмысливали услышанное; каждый погрузился в себя. Казалось, Пустынник не сказал ничего нового, но сколько скрывалось в этих словах. К тому, что происходило на протяжении немалого количества лет, причастны эмиссары, через которых вело закулисные игры Управление. Теперь оно едва держалось у края бездны повсеместной анархии, а агенты влияния сгинули в зачистках. Первой ситуацию просекла Дефензива — спецслужба Бравой Вольности. Новоизбранный великий князь показательно вывел арестованных перед Сеймом и приказал расстрелять. Никто не возражал, даже напротив. Чуть позже к делу приступила Единая Директория. Сама бы она вряд ли отыскала в череде политиков и военных чужеродные элементы, но подключилась всё та же Дефензива, более опытная в вопросах контрразведки. Князю был выгоден конфликт между Директорией и УВП: пока временщики распылялись на озлобленных единых, он преспокойно укреплял государство, воруя всё, что можно, у бывших друзей. Те давно вышли из игры: их максимумом стал последний крестовый поход. И хоть они сбросили зависшее над ними иго в переулках собственных городов, оправиться не представлялось возможным, похоже, никогда. Как итог, Бравая Вольность стала самой развитой и богатой страной запада; восток худо-бедно держался на плечах временщиков. Правда, создавалось впечатление, что последним всё осточертело и они сами приступили к разделу земель с властью. В таком случае Алексей Нехлюдов казался наилучшей угрозой для Управления: он ненавидел бывших товарищей, но ещё больше жаждал смерти заграничных врагов, а великого князя в первую очередь. Тем временем вспыхнуло там, откуда не ждали: подконтрольный Управлению председатель на автономном юге неожиданно вспомнил о былой суверенности, истёкшей чуть ли не полтора столетия назад. Было решено задействовать эмиссаров, их руками сместить предателя и поставить лоялиста. Вот только лодку уже порядочно раскачали: председатель был устранён в его же кабинете под шум толпы и взрывы бензоколонок. Агенты влияния толком ничего не провернули, как из огня всеобщей ненависти поднялись джамааты. Вот тогда для Временного правительства и начался глобальный крах. Резать эмиссаров в так называемом Эмирате научились без Дефензивы, хотя работа вражеских спецов тоже ощущалась.
— Мало пройти обучение, — продолжил рассказчик, выведя слушателей из тумана размышлений. — Кадровая академия весьма изощрённа в методах подготовки. Чтобы стать эмиссаром, разведчик проходит проверку на верность. Я не о возможности предательства говорю; таких отсеивают в самом начале. Верность означает слепое подчинение руководству УВП. Если не прошёл, отправляют на передовую. Годы тренировок перечёркиваются первой вражеской пулей.
Егор только подался вперёд, намереваясь узнать, в чём состоит проверка, но Пустынник тут же его осёк:
— Поверь, мало что с этим сравнится. — Он явно разочаровал паренька в его восторженном любопытстве, но что ему стоил чей-то интерес, особенно в таком неблагодарном деле. — Ладно, командир, спасибо за ужин, а теперь поведай, как у вас со связью.
— Докладываем в Генштаб по шесть раз в сутки, — ответил Никита и посмотрел на наручные часы. — О тебе уже упомянули. Следующий сеанс через десять минут.
Насреддин остался у костра; Андрианов, Егор и Пустынник направились к тёмному зеву очередного проёма. Крутая винтообразная лестница вывела их на вершину колокольной башни. Здесь было куда холоднее, чем в молельном зале: сквозняк задувал за шею, леденил пальцы. Окошки, как и внизу, были узкими, но по направлению к югу не хватало куска стены. Прореху обложили мешками с песком, обустроив удобную позицию для наблюдателя. Не было чугунных колоколов: как объяснил командир, давным-давно, ещё при прежнем государстве, сняли на металлолом. С колокольни открывался вид на километры вокруг; ни одна сторона света не могла остаться в тени. По крайней мере, именно с надеждой на это в Генштабе решили обустроить монастырь под наблюдательный форпост. Человек в ватнике поверх военной формы как раз снимался с точки: складывал сошки крупнокалиберной винтовки Драгунова.