Стилист (СИ)

Кстати, директор «комиссионки» Вера Андреевна как — то в первых числах февраля намекнула, что у неё в магазине появилась практически новая чехословацкая дублёнка как раз моего размера всего за 300 рублей, и она её пока на всякий случай отложила. Прикинув свои возможности, я понял, что, пожалуй, потяну обновку в гардеробе, и на следующий день, сияя от распиравшего меня счастья, выходил из комиссионного магазина, прижимая к себе перетянутый бечёвкой свёрток из упаковочной бумаги. На следующий день девчонки на работе по достоинству оценили мою дублёнку, а Антонина Васильевна заметила, что я слишком уж неэкономно распоряжаюсь деньгами, полученными за свои рацпредложения. Хотя ведь наверняка догадывалась, что я «левачу», и что покупал дублёнку явно не на последние.
В середине февраля в моё кресло ближе к обеду снова села Ахмадулина. С неизменно печальным выражением лица и плачущим голосом Пьеро спросила, как развиваются наши с Леной отношения, а потом возьми и пригласи меня на вечер поэзии, который должен была состояться в ближайшую пятницу в квартире Лили Брик и Василия Катаняна Кутузовском проспекте.
— А вы приходите со своей девочкой, она мне очень понравилась, — заявила поэтесса.
«Со своей девочкой»… Тут как нельзя некстати откуда — то из глубин памяти всплыла информация, что Белла Ахатовна та ещё была затейница по части интимных отношений. Якобы один из мужей выгнал её из дома, когда застал в семейной постели жёнушку в компании сразу двух дам[2]. Впрочем, мне хотелось верить, что в нашем случае до такого не дойдёт.
Лена на предложение посетить богемную тусовку отреагировала с энтузиазмом, тут же по телефону начала со мной обсуждать, какое платье лучше надеть «то, тёмно — синее с вырезом или чёрное с белыми ажурными вставками, а может — в красный горошек… хотя нет, лучше чёрное с белым».
Как бы там ни было, в 18.45 пятницы мы с Леной подошли к указанному дому, где нас уже поджидала возле подъезда Белла Ахатовна с тем самым чернявым мужчиной, что заглядывал в гримёрку поэтессы на её вечере в ДК «Каучук».
— Мой супруг Эльдар, — просто представила она спутника, после чего мы вошли в подъезд.
Дверь нам открыл пожилой, худощавый мужчина в «ленноновских» очках с круглыми стёклами.
— Здравствуй, Беллочка, здравствуйте, Эльдар, — приветствовал он гостей.
— Здравствуйте, Василий Абгарович. А это тот самый кудесник причёсок Алексей, — повернулась ко мне Ахмадулина, — о котором я Лиле говорила по телефону, и его спутница Елена, тоже большая поклонница поэзии.
Катанян — это, несомненно, был он — смерил Лену заинтересованным взглядом и поцеловал руку, после чего и меня удостоил рукопожатием.
— Не вздумайте разуваться, Лилечка этого не одобряет, — предупредил Василий Абгарович, — А вот и моя прекрасная хозяйка. Лилечка, тут Белла с мужем пришли и их спутники, о которых Беллочка говорила — парикмахер и его девушка.
Так вот ты какая, муза Маяковского! Это была невысокая старуха с крашеными в рыжий цвет волосами, тощим, напудренным лицом, на котором кровавым пятном выделялись накрашенные губы и хищными чёрными дугами изгибались брови. Тыльная сторона ладони, заканчивающаяся ногтями с ярко — красным маникюром, была протянута для поцелуя сначала Эльдару, затем мне, и я не без лёгкого содрогания коснулся губами пергаментной, покрытой пятнышками пигментации кожи.
— Всегда приятно видеть свежие лица, — проворковала она неожиданно задорным голоском. — Пойдёмте, молодые люди, я познакомлю вас со своими гостями.
Нас провели в приличных размеров залу, где уже сидели на креслах и диванах с десяток мужчин и женщин. На прислонённом к стене большом столе рядом с живописными работами в рамочках стояли разнокалиберные бутылки и закуска, а сигаретный дым очень неохотно покидал помещение через приоткрытую форточку. Узорчатый ковёр покрывал пол, и я подумал, что ступать по такой красоте в ботинках, пусть и относительно чистых — небольшое святотатство.
— Друзья, а у нас пополнение! — провозгласила Брик. — Беллу и её мужа вы знаете, а это… м — м — м… это Алексей, он известный парикмахер, и его спутница Елена — она художник. А это муж моей сестры Эльзы, Луи Арагон, прилетел сегодня из Франции.
 
Подтянутый мужчина с большой залысиной и седым венчиком волос протянул руку. Далее нам были представлены остальные участники творческих посиделок. Андрея Тарковского, его тёзку Вознесенского, Булата Окуджаву и Михаила Козакова я узнал сразу. Далее мы познакомились с поэтом и писателем Юрием Мамлеевым, детскими поэтами Игорем Холиным и Игорем Сапгиром, а также супругой последнего, художницей Риммой Заневской.
Нам предложили выпить, я предпочёл коньяк, а Лена — красное вино. Закусить здесь было чем, на столе даже обнаружились свежие устрицы и французские сыры, не иначе Арагон подогнал. Смакуя довольно неплохой коньяк — опять — таки французский «Camus» — я прислушивался к разговорам.
Сначала обсуждали творческие дела, периодически прерываясь на декламацию поэтических произведений. Холин, чьё лицо слегка портил шрам в уголке губ, прочитал свои не совсем детские стихи:
Дамба, клумба, облезлая липа.
Дом барачного типа.
Коридор. Восемнадцать квартир.
На стене лозунг «Миру — мир».
Во дворе Иванов
Морит клопов.
Он бухгалтер Гознака.
У Макаровых пьянка.
У Барановых драка.
Вознесенский, зачем — то перевязав шейный платок (видно, ослабил узел), с пафосом тоже исполнил что — то свежее, а следом и Ахмадулина заунывно — тоскливым голосом читала про «звук дождя как — будто звук домбры». Остальные предпочитали оставаться в роли слушателей и критиков, впрочем, критика была не просто благожелательной, а восторженной.
У меня возникло впечатление, что Вознесенский к Ахмадулиной дышит очень даже неровно. Называя её Белкой, позволял себе нежно держать её пальцы в своих ладонях, читал посвящённые ей стихи, и всё это на глазах у всё более и более мрачнеющего Эльдара. Казалось, Ахмадулиной нравится столь навязчивое внимание со стороны Вознесенского, она словно провоцировала супруга, насколько у того хватит выдержки.
Впрочем, обстановка слегка разрядилась, когда хозяйка квартиры попросила мужа принести с кухни торт, и все сели чаёвничать. По ходу дела Брик вспоминала, как флиртовала в Царском селе с Распутиным, восхищаясь его глазами — ослепительно — синими и веселыми, как за ней ухаживал князь Дмитрий Павлович, как завтракала с «проходимцем и жуликом» князем Трубецким. Маяковский занял в её рассказе отдельную главу.
— Ах, Володя, Володя, как же я любила его… Луи, а ведь это твоя жена познакомила нас с Маяковским. Эльза привела его в наш с Осей дом летом 15—го, и этот мальчик сразу в меня влюбился, он стоял передо мной на коленях и просил разрешения посвятить мне свои стихи. Я влюбилась в Володю, едва он начал читать «Облако в штанах». Полюбила его сразу и навсегда. Однако сначала держала его на расстоянии. Меня пугала его напористость, рост, неуёмная, необузданная страсть.
Потом неожиданно перешли на обсуждение судьбы Сергея Параджанова, который в данный момент находился под следствием.
— Серёжа — увлекающийся человек, не важно, мужчина или женщина являются объектом его страсти, но сажать за однополую связь… Простите, но это дикость и варварство! — возмущалась Брик.
Все кивали, и я почувствовал себя на какое — то мгновение в светской полулиберальной тусовке XXI века. Казаков завёл песню про несчастных советских евреев, Мамлеев вспомнил введённые в Чехословакию танки, потом он же поднял тему с недавней высылкой Солженицына из СССР, так что отдельные гости следующие четверть часа горячо обсуждали «бездушное отношение советских властей к свободомыслящим литераторам».
Затем Окуджава под семиструнную гитару душевно исполнил недавно сочинённую «Проводы юнкеров», после чего внимание аудитории переключилось на Тарковского.
В своё время я пересмотрел самые его известные фильмы, причем какие — то ещё в детстве, а затем уже в сознательном возрасте, дабы понять скрытый посыл и блеснуть своим мнением на очередной богемной тусовке. Увы, сколько я Тарковского не пересматривал — раз от раза во мне лишь крепло мнение, что режиссёр снимал всё это либо для себя самого, либо для очень узкого круга таких же «просветлённых». И, в третий или четвёртый раз пересматривая «Солярис», я всё более и более соглашался с Лемом — чьё произведение, между прочим, я прочитал запоем ещё пацаном в интернате — в его несогласии с режиссёрскими решениями. Культурный код режиссёра витал в какой — то параллельной вселенной.