Рандеву

Зазвенел телефон. Звук был резкий и вывел меня из ступора. Я все еще сидела на лестнице, мышцы онемели от холода, меня трясло. Попробовала встать. Ноги не слушалась. Прихрамывая, я поднялась на кухню. Если это звонит Петер Вандам, в чем я, кстати, не сомневалась, сейчас он получит по полной программе. Больше сдерживаться я не собиралась.
Я стояла рядом с телефоном и не спешила брать трубку. Может, не стоит говорить с ним, когда я в таком состоянии? Разумно ли это? Сейчас я слишком возбуждена, не способна мыслить ясно.
Дзинь.
Что сказать? Я думала о снотворном, о том, что узнала в интернет-кафе.
Если я действительно собиралась что-то делать, открывать свои карты нельзя. Никогда. Иначе выиграет противник. То есть…
Дзинь.
Петер наверняка понимает, насколько разозлит меня этот его ход. Он не может не знать, что я приложу все усилия, чтобы отговорить Эрика.
Дзинь.
Я взяла трубку.
— Симона…
Помехи на линии. Мужской голос очень взволнованно говорит что-то по-французски. Я не могу понять, что именно.
— Вас плохо слышно…
А что еще можно сказать в такой ситуации?
— Симона, это я.
Я?
Кто это? Петер, который говорит по-французски?
Я нахмурилась. Быстро взглянула на часы. Половина одиннадцатого.
— Ты одна?
Боже мой… Этот голос… Мишель!
Сердце забилось часто-часто и бешено, будто включили насос, погнало кровь по телу. Я схватила трубку обеими руками. Мой голос задрожал:
— Э… Да.
Чувство было, как на американских горках. Виражи от апатии к удивлению, потом к злости, а потом… к… чему? К чему?
Мишель!
В голове пронеслась тысяча мыслей… Я должна ему все высказать… спросить, где он пропадал, сказать, что я… или… На глаза навернулись слезы.
— Симона? Ты меня слышишь?
— Д-да.
— Я в…
Он сказал что-то, но я не расслышала. Прозвучало Pays-Bas [50], или мне это послышалось? Голландия.
Поток слов на том конце линии не иссякал. Почему он так быстро говорит? Мозг отказывался работать. Я попыталась сконцентрироваться на словах Мишеля, но, не видя его, не смогла это сделать.
Ничего не вышло. Я не поняла ни слова.
— Arrete de [51]. Перестань… — начала было я, но закончить фразу мне не удалось.
Открылась входная дверь. Вернулся Эрик с Пиратом. Собака вошла в гостиную первой. Пират бодро потрусил ко мне. Из его пасти вырывался пар. Инстинктивно, еще до того, как на пороге появился Эрик, я положила трубку.
Я смотрела на мужа, но видела другого. Потом расплакалась. Не тихо, а с громкими рыданиями, истерично.
Эрик шел ко мне, словно в замедленной съемке. Лицо красное от холода. Он обнял меня и крепко прижал к себе.
— Прости меня, — услышала я. — Я не должен был этого делать. Я… Столько всего сейчас происходит… Слишком много. Извини, милая. Мы больше не будем говорить об этом, хорошо? Сначала достроим дом. Вместе. Ладно? Я слишком тороплю события.
Он поцеловал меня в лоб и стал вытирать мои слезы, а они все текли и текли.
— Не плачь, пожалуйста! Пойдем наверх, ты совсем замерзла.
  
38
 
— Ты сама никогда не звонишь!
Миранда. Последний раз мы разговаривали несколько месяцев назад.
Тогда бригада только начала работать в доме. Светило солнце, и стрекотали кузнечики. Казалось, это было тысячу лет назад, в прошлой жизни. Сейчас я стояла у плиты в толстом свитере.
— Никак не могу выкроить время. Постоянно чем-то занята…
— С глаз долой — из сердца вон? Симона, мне это не нравится, понимаешь? Мы все скучаем. Ханна только вчера о тебе спрашивала. Она опять вернулась к Фреду. Мы решили приехать к вам весной. К этому времени комнаты для гостей будут готовы?
— Не думаю.
Миранда была последним человеком на Земле, с которым мне хотелось бы сейчас разговаривать. Ее голос звучал эхом моей прошлой жизни. Впрочем, в той жизни у Миранды было определенное место.
 
— Да? Ну что же… Посмотрим. Может быть, тогда мы приедем летом… Как у вас дела? Привыкаете? Как продвигается ремонт?
— Спальни готовы, и ванная тоже, но это в той части дома, где будет гостиница. Сейчас бригада занимается нашей половиной.
— Боже мой, у вас там что — план на десятилетие? Прямо Het roer Om [52], что-то в этом роде. Или вы смотрите только французские каналы?
— Нет, у нас есть тарелка. Пока не было времени, чтобы разобраться с французскими программами. Мы вообще редко смотрим телевизор.
— А как дела у детей? Им очень трудно в школе? Они, наверное, там одни такие светловолосые…
— Да вовсе нет! Здесь, так же, как в Голландии, много светленьких детей, — удивилась я. — А у Изабеллы классная руководительница еще светлее, чем Эрик.
На этом я охотно бы закончила разговор.
Воображение рисовало мне Миранду, рассказывающую на заседании клуба школьных матерей, сочувственно качавших головами, о том, как эта безответственная пара могла запросто выдернуть детей из такого цивилизованного мира и бросить их в социальную среду отсталой южной Франции.
Эта картинка мне не понравилась…
Как бы одиноко и скверно мне ни было, я не выносила, если кто-то начинал критиковать наше решение уехать в другую страну. Чем больше беспокойства было в голосе Миранды, тем сильнее обострялось желание рассказать ей, как у нас здесь все прекрасно.
— А там все можно купить? Арахисовая паста у вас есть? Или в основном местные продукты?
Местные продукты.
Нужно как можно быстрее закончить этот разговор, иначе мне придется оправдываться. Кроме того, я обещала Изабелле и Бастиану взять их с собой в город и купить подарки. А еще мне нужно было снять с карточки деньги. Для Петера.
— Ну все, Миранда, пока! Мне нужно ехать встречать детей из школы.
Не дождавшись ответа, я положила трубку.
Странно, но именно в эту минуту я поняла, что дружбе с Мирандой пришел конец, потому что мы с ней теперь живем в разных мирах. Я не сказала, что вскоре приеду в Голландию. Дружба с Эрикой осталась неизменной. Мне очень хотелось повидать ее, родителей мужа, но не Миранду.
Эрик поедет с нами. Он пообещал мне это вчера вечером, после того как мы помирились. После нашей первой серьезной ссоры за все годы совместной жизни. Было удивительно, что эта мина не разорвалась раньше.
Я искала место для парковки перед супермаркетом «Ле Клерк». Поймала себя на мысли, что все утро думала о Мишеле. И не только сегодня. Уснуть я не могла до четырех часов. Просто лежала в постели без сна. Эрик дышал глубоко и ровно, а я пыталась вспомнить, что именно так сбивчиво говорил по телефону Мишель.
Единственное, что я помнила, это то, как он спросил, одна ли я. Дальше слова посыпались так быстро, что я ничего не поняла. Я сомневалась, сказал ли он, что находится в Голландии. Чем больше об этом думала, тем больше запутывалась. Вероятно, непонимание было связано не только с языком. Вчера вечером я была в шоке, в ступоре, в эмоциональном обмороке. Я не помнила, сколько времени просидела на лестнице и как потом вернулась на кухню.
Сейчас я успокоилась, но только благодаря обещанию Эрика. Он поклялся, что у него не будет никаких дел с Петером Вандамом, если я против этого. У меня появилось время, чтобы все обдумать. Передышка.
— Дети, мы приехали.
Я вышла из машины и открыла заднюю дверь. Мы зашли в торговый центр. В глаза тут же бросились прилавки с пирожными и сладостями. Я увидела керамические вазы и миски. Услышала голос диктора и музыку по радио. Шел показ мод. Около банкомата стояла очередь, и я решила сначала отправиться за подарками.
 
В отделе игрушек было многолюдно. Рождественские покупки — это всегда море людей.