Рандеву

Я видела, как мать стоит возле меня и прикидывает все недостатки дома. Итог читается на ее лице.
Она любила комфорт, моя мать. Комфорт, которого ей пришлось лишиться и которого она так хотела для своей единственной дочери. Она натягивала на меня платья, в которых мне было неудобно, и тащила за собой в теннисные клубы или к хоккейным площадкам, где предполагалось присутствие важных персон с сыновьями моего возраста. Безмолвные оплеухи, молчаливое неодобрение, все более частое и длительное по мере того, как я становилась подростком.
Долгие тихие дни моих юных лет до самой свадьбы с Эриком, который был не принцем и даже не врачом и не торговцем недвижимостью, а просто студентом, изучал экономику и управление, снимал комнату. Он имел всего лишь старый велосипед, сережку в ухе и переэкзаменовки. Только за год до того, как мы поженились, мать поняла, что я делаю именно то, чего она для меня хотела. Как раз вовремя. Перед самой своей смертью.
Мои пальцы все еще оставались на плитке пола.
— Тебе бы это страшно не понравилось, мама, — прошептала я. — Ты бы этого не поняла.
А сама-то я понимала?
Эрик шел на кухню. Услышав его шаги в холле, я быстро встала и сунула мокрые руки в карманы плаща.
Обернулась к нему.
— Я все думаю, — сказал мой муж. — Не попросить ли Эллен оставить детей у себя еще на несколько дней?
Эллен — старшая сестра Эрика. Наши дети гостили эту неделю у нее и ее мужа Бена, так что у нас были развязаны руки для самых неотложных дел.
— Этот дом и за несколько месяцев не станет жилым, — услышала я свой собственный голос. — Оставлять их там еще дольше без толку. Да и учебный год начинается через полторы недели… Знаешь, я думаю, им тут понравится. Длинные коридоры, все эти комнаты, таинственный погреб, комнатка в башне и пруд с лягушками… Для них это будет замок, приключение. Они смогут каждый день совершать какие-то открытия.
— Тогда мы все-таки должны первым делом позаботиться о караване [2]. Мне не попалось тут ни одной сухой комнаты. Крышу придется перекрывать заново.
— Мы можем пожить в гостинице.
— Симона, сделай мне приятное. Согласись. Это точно не продлится больше полгода. Я куплю такой большой, что ты и не заметишь, что это только караван.
  
2
 
Шесть метров в длину, два с половиной в ширину. Кремовый, а по бокам — зеленые полоски, которые, плавно изгибаясь за последним окошком, поднимаются кверху. Внутри — гостиная (изогнутый диванчик со столиком) и малюсенький, как для гномов, душ с линолеумом под мрамор на полу и на стенах. Биотуалет со сломанным замком, мусорный бачок, газовая плитка на две конфорки. Плюс четыре спальных места. А в довершение всего — спутниковая антенна рядом на столбе.
Мамалу [3].
Он стоял, насмешливо уставившись на меня своими дымчатыми пластиковыми окнами. Уродливый сверху донизу. Он смеялся надо мной, со всеми своими тоненькими краниками и узенькими кроватками. Трясясь от радости, он возвышался над раздавленными сорняками позади дома.
Это временно, подсказывал мне рассудок, а главное — я не хотела создавать сложности. И как назло, именно сейчас солнце скрылось, а бесконечный дождь явно намеревался объяснить мне, что дорожка, на которую мы ступили, не самая короткая в этих краях и что нам очень понадобятся любые положительные стимулы, как бы малы они ни были, чтобы пройти по ней всем вместе.
Эрик размотал длинный электрический шнур и подключил его к нашему временному жилищу. Ток, наконец-то. Ответвление от центральной линии электропередач вело к тому углу нашего дома, который был ближе всего к дороге, и исчезало в загадочном с виду сером прямоугольном пластмассовом шкафу. Когда я поворачивала выключатели в вестибюле или на кухне, включался свет. Наш дом был застрахован, и у нас имелась постоянная телефонная связь. Перед домом на улице, в конце четырехсотметровой въездной дорожки, стоял почтовый ящик с нашей фамилией. И все это устроили мы сами.
 
— Дождь идет, — сказал Эрик и удивленно посмотрел вверх, подняв лицо к небу, как будто это только что до него дошло.
— Да, идет. Опять. Или все еще.
Муж взглянул на часы.
— Кстати, во сколько они должны приехать?
— Между пятью и шестью. Так сказала Эллен.
— А когда выехали?
— Около восьми.
— Тогда смело прибавь еще два часа.
Бену было шестьдесят, на пятнадцать лет больше, чем моей золовке Эллен. Всю жизнь он работал со всякими машинами. У Бена была интересная особенность — одна из многих, характеризующих его. Ему не надо было смотреть на приборы, чтобы убедиться, что машина работает в оптимальном режиме. Он мог определить это на слух. Оптимальная скорость «тойоты» Бена и Эллен составляла девяносто километров в час. Поэтому Бен ездил со скоростью девяносто километров в час. Всегда.
— Тогда мы можем смотаться поесть в деревню, — услышала я голос Эрика. — Заодно поищем рабочих. Я не собираюсь делать тут все в одиночку. Работы очень много. Балки, на которых держится крыша, по-моему, тоже прогнили.
Я выпрямилась.
— А не лучше ли будет выписать бригаду рабочих из Голландии? Может быть, тех двоих братьев из Польши, которые в прошлом году сделали мансардное окно Хенку и Марге? Они остались довольны. Может быть, эти парни…
Эрик отрицательно покачал головой.
— Никаких поляков. Здесь это делается иначе. Другие масштабы, другие материалы. Местные мастера знают, что здесь продается и что им нужно. У них и дело пойдет быстрее. Кроме того, если мы позовем французов, это сыграет нам на руку. Они будут расположены к нам. Если нанять иностранцев, чтобы они работали здесь, французы будут недовольны. Я собираюсь здесь строить не только дом, но и отношения.
— Эрик, но здание даже не видно с дороги. Сюда никто не придет! — в моем голосе были слышны нотки отчаяния. — Через три месяца наступит зима. Я и думать не хочу, что мы останемся зимовать в караване.
— И тем не менее так случится, потому что, работай тут даже десять человек день и ночь, все равно ничего не будет готово раньше февраля. Я не ожидал, что дом окажется в таком плохом состоянии. Крыша, стропила, балки, полы, все электричество, водопровод… Дом такой старый, да еще и пустовал тридцать лет. Его не привести в порядок за несколько месяцев. Расслабься, дорогая. Посмотрим, как пойдут дела.
— Но, — сказала я уже не так воинственно, — если ты выпишешь людей, то хотя бы что-то произойдет. Мы здесь уже целую неделю, а у нас нет ничего, кроме каравана, спутниковой антенны и электричества. Я допускаю, что это может длиться дольше, чем мы думали сначала, и не хочу создавать никаких проблем, но если сейчас начнется хоть что-нибудь, это уже будет кое-что. Если бы мы для начала починили крышу и привели в порядок окна и входную дверь, то смогли бы устроиться внутри… И распаковать вещи.
Я намекала на белый контейнер, мокнувший под дождем справа от въезда. Там было сложено все наше домашнее имущество. Я слегка беспокоилась, не покрываются ли плесенью персидские ковры и наша зимняя одежда, и задавалась вопросом, на пользу ли такое содержание компьютеру и музыкальному центру. Я просто не решалась посмотреть, не протекает ли эта металлическая махина.
Выражение лица Эрика не оставляло сомнений, что, по его мнению, тут не о чем говорить.
— Симона, мы здесь всего неделю. Чего ты хочешь?
Я провела руками по лицу.
— Прости. Это нервы. Я устала. Так много новых впечатлений, прощание… Это пройдет.
 
Эрик обнял меня.
— Слышишь лягушек? — прошептал он. — Посмотри-ка, там, вдали, эта белая колокольня. Разве не великолепно? Что такое еще несколько месяцев по сравнению с оставшейся жизнью? Здесь божественно хорошо, Симона. Имей немножко терпения. Все будет отлично, правда.
В последние дни Эрик предпринимал отчаянные попытки найти подрядчика, чтобы каким-то образом собрать бригаду рабочих. Потому что наш дом, который надо было перестроить под респектабельную частную гостиницу, — все это было бы только началом. Обновленный рай должен был в будущем стать испытательным полигоном для талантов Эрика в связи с его французским предприятием, которое еще только предстояло создать. Мой муж не хотел просто наслаждаться природой, бордоскими винами и мягким климатом. Он горел желанием создать центр отдыха. Это и было его целью в нашем раю. Комнаты для гостей стали бы моей вотчиной, и еще в мае казалось, что наша мечта сбывается.