Я твоя тень (СИ)
— Готово, — ты помахал блокнотом с толстой корочкой и вручил его Нильсу.
Я хотел спросить, как тебе удалось так быстро сочинить песни, но я запутался в собственных ногах и свалился на пол. Он оказался прохладным и таким притягательным, что я решил не подниматься сразу. Вдруг перед моим затуманенным взглядом появилось твоё лицо. На нём было такое сочувствующее выражение, что я и сам себя начал жалеть. Ты помог мне подняться.
— Ребят, может вам лечь спать всем, а?
— Какие спать? — раздался строгий голос Нильса из-за барной стойки. — Уносим инструменты вниз, пьём кофе и учим песни Ференца.
Девочки что-то сонно пробормотали, но возражать не стали. Ты же вообще выглядел таким свежим, как будто мирно спал всю ночь в мягкой постельке. Я не мог понять, то ли ты такой гений, что написал две песни за полчаса, то ли на тебя долгие часы без сна не действуют, но размышлять об этом было выше моих и так иссякших сил.
В конце концов, после того, как мы несколько раз бегло пробежали твои песни, оценить, которые, наверное, уже никто не был в состоянии, Нильс разрешил немного отдохнуть. Девочки и Росс тут же завалились на пол, кто где был, даже не стал делить соблазнительные части дивана. Я устроился в своём углу. Что делали ты и Нильс, я уже не видел.
Глава 56
Уткнувшись лбом в холодное стекло и наблюдая, как проплывают мимо меня дома, улицы и дороги, я вспоминал безумные дни репетиций. Кто бы мог подумать, что быть рок-музыкантом — не так уж и весело?
***
В тот день мы, уставшие и не выспавшиеся, всё-таки встретились с менеджером в нашем баре. Конечно же, в подвал идти он не захотел, поэтому Нильсу пришлось упрашивать владельца разрешить нам играть в зале. К счастью, тот только рад был нам помочь. Менеджер потребовал, чтобы мы сыграли вживую весь репертуар, но в первую очередь его интересовали каверы, а не наши оригинальные песни, и он даже хотел, чтобы мы играли только каверы. На это заявление ты вспылил и сказал, что в таком случае мы играть вообще не будем. Я ещё никогда не видел тебя в таком разгневанном состоянии. Казалось, ты вот-вот вытолкнешь этого менеджера из бара в прямом смысле слова. Но Нильс решил проблему, объяснив, что других каверов никто из нас не знает.
Оставшиеся до субботы дни мы учили твои две новые песни и шлифовали каверы. Стало немного полегче, потому что спать и отдыхать мы успевали, зато пришлось совершенно забросить учёбу. Но никто не жаловался, потому что, как сказал Нильс, шоу-бизнес требует жертв.
В свободное время — обычно перед сном или во время еды — я мучился вопросом, говорить ли мне маме, что меня не будет в Нью-Йорке или не стоит. С одной стороны, вряд ли у неё случится внезапно ещё одна командировка так срочно, но, с другой, оставалась проблема ежевечерних телефонных звонков, которые по времени совпадали с концертами. Если во время репетиций я под предлогом естественных потребностей убегал в те самый тёмные задворки за баром, которые совсем недавно вызывали у меня появление холодного пота, то посреди выступления такое однозначно не пройдёт. Что я скажу зрителям? Извините, мне надо позвонить маме, вернусь через полчаса?
Несколько раз ты появлялся во время таких моих длительных бесед с мамой — выходил покурить и слышал наши диалоги. Не знаю, может быть, ты не прислушивался или тебе было фиолетово, о чём и с кем я говорю, но мне всё равно было не по себе, что отражалось на моих интонациях, и мама всё больше и больше подозревала меня в том, что я опять от неё что-то скрываю. Сначала я хотел уйти в другое место, чтобы твоё присутствие не мешало мне, но вскоре понял, что ты не собирался встревать и вообще вёл себя так, словно меня не существовало. Это меня успокоило, и я уверился, что, может, ты вообще был в своих мыслях и не замечал меня. Но потом, во время последней из встреч накануне концерта, ты подошёл ко мне и сказал, что уверен, что мне не нравится каждый вечер столько времени тратить на выслушивание маминых упрёков, и я должен, в конце концов, объяснить это моей маме. При этом ты смотрел на меня так, словно, если я не выполню это требование, ты перестанешь уважать меня. Естественно, я пообещал в ближайшее время сделать это.
Но вот наступила суббота, а за ней и воскресение, а я так и не смог решиться на откровенный диалог с мамой. Мне казалось, стоит мне начать вести себя не как обычно, мама тут же вернётся в Нью-Йорк, чтобы разрушить всё, чем я дорожил в этом городе: свободой, группой, общением с тобой. И я остался при своей привычной стратегии: врать, изворачиваться и надеяться на лучшее.
Я придумал, что еду на недельную научную конференцию, где, вполне возможно, буду выступать с докладом. Я знал, что мама будет в восторге перспективы моей общественной деятельности, пусть даже всего лишь простого студенческого выступления, но также я знал, что она захочет увидеть, как я торчу перед толпой слушателей на записи. Самое странное, что я ведь и на самом деле собирался «торчать на сцене перед зрителями», правда, не на той сцене, не перед теми зрителями, и не с научным докладом. Я нашёл конференцию по проблемам социо-гуманитарных наук, в которой отдельно значились выступления видных профессоров, а отдельно — заседания секций по темам, которые вряд ли кто-то будет снимать на камеру, и отправил программку маме. Сам же пообещал себе, что обязательно потом посмотрю все видеоматериалы, которые появятся на сайте конференции. Мама так обрадовалась, что я добровольно вызвался участвовать в столь важном и ответственном деле, что перевела мне на карту солидную сумму денег. Я же испытал весь спектр отрицательных эмоций по поводу того, что за обман и предательство получаю вознаграждение.
Наш мини-тур состоял из четырёх концертов: двух в Нью-Йорке — в субботу и воскресение, и по одному в ближайших городах — Бостоне и Провиденсе — во вторник и пятницу. Мы выступали последними из трёх групп в субботу и последними — в воскресение. Зал в оба дня был заполнен только наполовину. Свои песни мы перемежали с каверами, чтобы народ, обычно без энтузиазма воспринимавший незнакомые мелодии, не разбежался. Ты, как обычно, предоставил свою партию Лайк, а сам махал нам снизу. Я уже почти привык к твоему нежеланию быть на сцене, что перестал думать об истинных причинах такого поведения.
В воскресение после половины нашей программы зрители стали стремительно рассасываться, и вскоре осталось человек пятнадцать, включая персонал клуба. Если бы не накопившаяся усталость и постоянные мысли о том, как бы мама не догадалась, что я соврал о конференции, я бы даже расстроился. После того, как мы допели последнюю песню и последние пять человек покинули клуб, Росс сказал, что мы молодцы и, похоже, звёздная болезнь никому из нас не грозит. А Нильс уставшим голосом ответил, что мы просто отрабатываем контракт.
Следующим в списке был клуб в Бостоне. В целях экономии средств — нам платили только за сами выступления, суточные и билеты в контракт не входили — решено было ехать на машине Росса. Понедельник оказался свободным днём, и я умудрился посетить семинар и даже немного посидеть над учебным проектом в библиотеке. Жаль, что из-за того, что почти ни с кем не общался кроме группы, все групповые проекты приходилось делать индивидуально — это занимало вдвое больше времени. Раньше кое-что мы делали с Джеммой, а сейчас я даже не помнил, когда в последний раз видел её.
Во вторник утром мы встретились недалеко от парка Вашингтон-сквер. Росс подъехал на своём видавшем виды автомобиле, в котором уже сидел Нильс. Девочки пришли почти одновременно со мной, и тут я осознал, что для меня в машине по-прежнему места нет. Если ты появишься, то я физически не влезу, а если нет… то зачем вообще куда-то ехать?
Нильс вышел из машины, чтобы положить сумки сестёр в багажник, где уже лежали гитары в чехлах и даже синтезатор.
— Чего стоишь, как фонарь на мостовой? — обратился он ко мне. Мона и Лайк в этот момент уже устраивались на заднем сидении.