Ноктикадия (ЛП)

— Я заставила тебя напрячься.
— Да. Но это не твоя вина. Это моя.
— Почему это чья-то вина?
Он фыркнул и наклонился вперед, чтобы бросить сигарету в пламя.
— Сегодня больше никаких вопросов. — Перекинув руку через край кровати, он снова стал смотреть на пламя, а я устроилась на простынях с противоположной стороны.
— Наверное, ты сейчас должна меня ненавидеть, — сказал он, в его голосе слышались нотки раскаяния.
— Наверное, следовало бы. Но это не так.
С невеселой усмешкой он покачал головой.
— Даже так, а я то думал, что мотылек уже готов поддаться огню.

ГЛАВА 48
ЛИЛИЯ
Сложив простыню, я накинула ее на диван. Поскольку кабинет, похожий на подземелье, освещался только настольной лампой, лишь звон часов оповестил меня о наступлении утра. Профессор Брамвелл печатал на компьютере. Его глаза были прикованы к нему почти все утро, лишь изредка он бросал взгляд в мою сторону. Он помог мне сложить диван и заменить все подушки, но между нами не было произнесено ни слова.
Полностью одевшись, я прочистила горло и повернулась к нему лицом.
— Ну, думаю, увидимся на занятиях.
— Увидимся на занятиях, мисс Веспертин, — повторил он, возвращаясь к набору текста.
Холодный, отстраненный тон его голоса резанул меня по сердцу, и я смахнула слезы, повернувшись к двери. Перестань, — упрекнула я себя. Я всегда была тверже этого. Сильнее. Мальчики из школы кормили меня своими лживыми обещаниями, засовывая мне в лицо свои члены, но уйти от них всегда было легко. Потому что они брали, не отдавая. Они действовали эгоистично и забавлялись своими завоеваниями. Я никогда не кончала с одним из них, не чувствовала их кожи на своей, не видела, как они падают на колени, чтобы доставить мне удовольствие первыми.
Как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, Брамвелл был другим. Исключительным.
И от этого было еще больнее.
— Лилия, подожди.
Я отказалась оборачиваться и позволить ему увидеть муку на моем лице, то, как глубоко его действия повлияли на меня. Я хотела бы вырвать из себя все эмоции, как это с такой легкостью сделал он.
При звуке шагов моя голова подтолкнула меня броситься к двери. Не будь ребенком.
— Повернись. — В его голосе прозвучал приказ: если я не подчинюсь, он сам с удовольствием покрутит меня, и я повернулась, чтобы увидеть, что он стоит на месте, небрежно засунув руки в карманы. — Я не скоро забуду эту ночь. Скажи мне, что ты понимаешь, как много значило то, что ты была здесь во время моего первого успеха.
Его слова резанули по моему сердцу, как лезвие с ядовитым наконечником.
Его первый успех. Неужели он настолько невежественен, что не может понять, что прошлая ночь была для меня чем-то большим? Что он перевернул весь мой мир всего за несколько часов? Что то, что мы сделали, навсегда запечатлелось в моей памяти, и сколько бы парней ни было до него, сколько бы мужчин ни было после сегодняшнего дня, он всегда будет моим настоящим первым?
— Я понимаю.
У него отвисла челюсть, и он повернулся, собираясь вернуться к своему столу, но остановился на полпути. Без предупреждения он набросился на меня, схватил за шею и притянул к своим губам. Его поцелуй был жестоким и обжигающим, а руки — словно колючая проволока по коже, и мне захотелось оттолкнуть его и сказать, как я ненавижу его дурацкие игры. Как я ненавижу эти отталкивания, притягивания, кошки-мышки.
 Скажи ему, Лилия! Пусть ему тоже будет больно! 
Но я не могла. Потому что, по правде говоря, меня это заводило. Я действительно была глупым мотыльком.
Я растворилась в этой суматохе, а когда он притянул меня к себе покрепче и прижался к моей шее, я отпустила ситуацию и парила на больших пушистых облаках невежественного и безответного блаженства. Так было проще — впасть в ступор и сделать вид, что его поцелуй что-то значит. Мазохистка внутри меня подняла свою уродливую голову и стала поглощать его внимание, как влюбленная дурочка. Потому что, даже если бы я знала лучше, даже если бы я знала, что все это ложь, мне было чертовски приятно.
 
Он отстранился, и впервые с той ночи в его глазах мелькнула боль. Хорошо. Я хотела запечатлеть ее, изучить, просто чтобы знать, что я оставила что-то и в нем. Что он все еще чувствует, как я ползу по его коже.
Не сводя с него глаз, я задрала подол юбки и стянула трусики с лодыжек. Скомкав их в ладони, я засунула их в карман его брюк, рядом с твердой длиной, которая касалась края моего большого пальца.
— Трусики — для скромных, — сказала я и повернулась к двери.

ГЛАВА 49
ДЕВРИК
 Блять! 
Я расхаживал по кабинету, запустив руки в волосы. Прошло несколько часов с тех пор, как Лилия ушла. Я сидел за столом и пытался сосредоточиться на чем-то, кроме своего языка в ее киске. Это было бесполезно. Она заползла под мою кожу, внутрь меня, заразив меня такой пьяной похотью, что я каждый час останавливался, чтобы трахнуть собственную руку.
Мое неприятие по отношению к ней не было личным. Я был связан со слишком многими коррумпированными и опасными личностями. Те, кому было бы приятно узнать, что я чуть ли не трахнул свою студентку — не только ради скандала, но и для того, чтобы иметь что-то весомое в отношении меня. Как бы то ни было, у них ничего не было. У меня ничего не было. Я был изгоем, полностью оторванным от чего-то достаточно значимого, чтобы зацепить меня.
И я хотел, чтобы так оно и оставалось.
К сожалению, Лилия в этом отношении просто задурила мне голову.
Прижав ладони к столу, я уставился на наполовину написанный отчет на экране компьютера. Одно и то же предложение я переписывал десятки раз, пытаясь сосредоточиться. Во мне полыхало безудержное пламя, сжигающее желание вытащить ее из класса, где бы она ни находилась, и хорошенько выебать ей мозги.
Отчасти это был токсин, который неизменно влиял на мое сексуальное влечение. Другая часть заключалась в том, что она сделала со мной то, что не удавалось ни одной женщине до нее: она действительно заставила меня чувствовать. Не только душевно, но и физически. Каждый нерв в моем теле гудел от воспоминаний о ее мягкой коже. Ее изгибы, контуры, текстуры и недостатки, которые вызывали во мне желание провести целую ночь в прикосновениях и исследованиях. Эти вызывающие глаза, которые соответствовали огню ее волос, и этот умный рот, который владел не только словами, заставлявшими мою кровь кипеть, но и неоспоримым искусством сосать член.
Она была колдуньей. Она должна была быть ею. Чем еще можно объяснить тот токсичный яд, который струился во мне в этот момент? Невозможность и десяти минут не думать о ней — ни сексуально, ни с тоской. Мое тело оплакивало ее. Последние несколько часов я наказывал себя за то, что позволил ей вот так выйти из моего кабинета. Без трусиков.
Я представил, как ветерок задевает подол ее юбки, поднимая его с маленькой симпатичной попки.
 Сосредоточься. Пожалуйста. Сосредоточься, мать твою! 
Чем быстрее я передам отчет Липпинкотту, тем больше времени смогу выиграть. В конце концов, токсин не был совершенен. Я все еще испытывал дрожь и не мог контролировать температуру тела. Кроме того, он давал ощущение ползания по коже, которое я стал сильнее замечать, когда Лилия ушла.
И сексуальное влечение.
Бесконечное желание засунуть член во что-нибудь было, пожалуй, самым страшным.
Не во что-нибудь. В кого-нибудь. В нее.
Тот факт, что она была полностью запретной, только усиливал мое желание, и самое ужасное, что в моих руках была власть либо разрушить, либо изменить ее жизнь. Она была именно той женщиной, ради которой я с легкостью отбросил бы все жалкие моральные устои, все еще тлевшие в моей совести, — той, чей огонь и страсть не были запятнаны властью и деньгами. Она стремилась к познанию, и я жаждал быть тем, кто накормит ее каждой ложкой разврата, которого она жаждала.