Ясновидец Пятаков

Мы с шефом переглянулись. Не знаю, как он, а я спросил себя: что я сейчас тут делаю? Что собираюсь предпринять? Отчего так тоскливо? Уже вечер, и мне хочется пойти домой, съесть макароны по-флотски, запить их киселём из пачки и сесть там же, на кухне, сочинять стихи, оставив мытьё посуды на утро… Я знаю, что они слабы, мои стихи, почти бессильны, но мне мучительно приятно ими заниматься. Да и никому я их и не показываю, кроме Вакуума, а тому любые вирши с рифмами «кровь – морковь» или «ботинки – полуботинки» кажутся сонетами Петрарки, потому что он влюблён. И к тому же деревенский… Итак, сейчас в квартире Чингисхана я почувствовал себя лишним.
Однако шеф, как оказалось, думает по-другому. Пока Гаврик молчал в туалете, он на кухне принялся готовить ужин на троих. Те же макароны по-флотски. Меня порадовало, что, как и я, он без предрассудков набрал в кастрюлю горячей воды из-под крана и поставил её на конфорку. Скорость и экономия. Чугунная сковорода, тушёнка и лук, нарубленный устрашающего вида пиратским ножом прямо на дубовой колоде его ладони. Чёрный чай, заваренный в пузатом глиняном чайнике объемом литра в полтора (граммов пятьдесят чая, не меньше). Конфеты «Белочка» в зелёных обёртках из плотной бумаги в старомодной резной стеклянной вазочке. Чингисхан, собирая на стол, озвучивал мне свои планы.
– Сейчас поужинаем, – говорил он сурово, словно мы готовились к бою, – и вы, Миша, ступайте домой. В восемь тридцать утра приходите, позавтракаем и займёмся делами. Мне придётся задействовать все мои связи, чтобы за день управиться с похоронами. Позвоните Василию и предупредите, что вас завтра не будет. Ну а дальше увидим…
Гаврик вышел из туалета, когда мы уже подумывали постучать в дверь. Он старался не кривиться от боли и даже пытался виновато улыбаться. Лицо его при этом принимало совершенно непередаваемое выражение пришельца с планеты, уничтоженной эпидемией космической проказы. Чингисхан сокращённо повторил ему сказанное мне и добавил:
– Послезавтра мы с Мишей приступаем к работе. Вам, Гавриил, предлагаю остаться здесь и долечиваться. Нет?
Шеф вздохнул и широким жестом пригласил нас за стол. Я сел. Макароны были восхитительны. Что он добавил в зажарку? Гаврик взял пододвинутую шефом тарелку и ел стоя. Жевать ему тоже было больно, он проглотил несколько ложек и стоял в раздумьях, как поэт на балу у предводителя уездного дворянства. Ужин прошёл в молчании.
После чая я ушёл домой и всё думал: «Что же, теперь всегда так будет? Увидели чудо, и хватит? Порадовались, и привет?» Однако решил потерпеть до ближайших событий, нюхом чуял: надо приглядеться и прислушаться внимательнее. Скучать и хандрить не придётся, на это надежда жива.
Утро, как всегда, оказалось удалее вечера. Я проснулся ровно в пять с чувством тревоги. Попытался понять, отчего волнуюсь, и решил – оттого что всё же надеюсь узнать от Гаврика ещё что-то важное для себя и заодно увидеть, как рядом с ним плавится броня Чингисхана. Не стал варить кофе, зато целый час размышлял, в каких ботинках идти к товарищам по борьбе. Поначалу я обозвал их так, но, подумав, отказался от борьбы. Какой из меня борец? Зритель. Как конкретно бороться, мне толком ещё не понятно… Короче, в чём идти к товарищам?
У меня есть три пары зимних ботинок. Одни я купил с первых денег от шефа, они модные, красивые и дорогие. Другие рабочие, их мне выдали в бригаде. Вакуум и выдал. По приказу Чингисхана. Их всем нашим выдают вместе с робой. А третью пару я украл. Они долго стояли в бытовке ничейными, все в грязи и в пыли, потом я как-то забыл свои рабочие боты дома и обулся в эти. Они оказались крайне удобными. Я ушёл в них домой, отмыл и намазал их кремом, они засияли, как новые, потому что фирма́. Они нравятся мне больше всего. Я решил идти в них, и если Гаврик раскусит меня, а я это увижу, то… Не знаю, что будет. Наверное, всё же сознаюсь шефу.
С такими вот мыслями я отправился из дома на похороны. О самих похоронах я не думал. Есть кому о них думать. А я просто посмотрю и послушаю, если надо – помогу.
 
Мой путь к дому Чингисхана проходит в одном месте через мостик над речкой. Маленький горбатый мостик на пешеходной дорожке. Речка тоже маленькая, почти ручей, но не замерзает почему-то даже в сильные морозы. В ней круглый год живут утки, питаются хлебом гуляющих в парке. Они толстые, и я ни разу не видел, чтоб они летали. Так, похлопывают крыльями и крякают гортанно. Гребут красными ластами в чёрной воде. Но как они не мёрзнут тут, когда по берегам лежит снег, а тихие заводи под коркой льда?
Ранним утром в темноте под мостом горел костёр. Какой-то человек определённой внешности и, видимо, без определённого места жительства кипятил в котелке над костром воду, а заодно промышлял в речке на короткую бамбуковую удочку, похожую на старинную лыжную палку. Он насадил на крючок кусок булки и забросил его в утиную стайку. Красивый бодрый селезень с зелёным горлом схватил эту булку и рывками заглотил. Человек потащил его за леску из стайки, тот закричал и забил по воде крыльями. Остальные утки быстро отгребли от него в общем для всех направлении и на крики не оборачивались, будто боялись смотреть, что с ним будет.
А было вот что. Человек, сгорбленной спиной и тёмным лицом похожий на первобытного охотника, какими их рисуют в учебнике истории, подтащил добычу вплотную к себе и наступил на неё ногой. Одновременно он перехватил бамбуковую палку за другой конец, коротко замахнулся и хлестнул ею бьющегося селезня по шее. Движение показалось мне крайне профессиональным – не впервой, сразу ясно. Птица мгновенно затихла. Охотник достал из кармана складной нож, открыл его и склонился над убитой уткой. Разделывание добычи заняло не больше трёх минут.
Сначала он почти выдернул из горла селезня крючок, а когда тот застрял где-то в клюве, просто отхватил ножом утиную голову и положил её до поры на плоский камешек у бегущей воды. Затем так же быстро мужчина разделался с ластами и крыльями (по локти), надорвал кожу на шее жертвы и чулком сдёрнул с птицы шкурку вместе с перьями. Потом проткнул у тушки пальцем брюшко, расширил отверстие, просунув в него ладонь, и вымотал наружу кишочки. Чёрными пальцами, поблёскивающими кровью в мерцании костерка, он отделил потрошки от ненужного ливера, присовокупил их к отложенной на камень голове, а остальную требуху движением сеятеля бросил в речку. Будто заодно уж и рыбу прикармливал. Сполоснул готовую тушку в ледяной воде и опустил её в кипящий котелок. Добавил туда же потроха.
Стоя в нескольких метрах в парке за деревом, я с великим интересом наблюдал за этим процессом и думал сразу штук десять мыслей: «А смог бы я жить так, как этот бич? Не знаю. Вряд ли. И уж точно не сейчас… Кем был он раньше? Не знаю. И даже не могу представить… Что привело его к такой жизни? Судьба или собственный выбор? Может, всё сразу? Неизвестно. Сколько ему лет и сколько он ещё так проживёт? Непонятно. Думает ли он о чём-то отвлечённом? Или не думает вообще ни о чём, а просто подавляет голод, холод и похмелье? И не подобного ли персонажа мы собираемся сейчас хоронить?»
Вот он – прячется под мостом от посторонних глаз, но вряд ли стесняется. Опасается, как бы не помешали. Кто знает, сколько вокруг добропорядочных граждан, сочувствующих «зелёным»? Ведёт себя естественно, как хищник среднего размера, и выражения его лица отсюда мне не видно. Показалось только, что глаза его отразили тусклый огонёк костра, когда он посмотрел в мою сторону. Да нет, это просто мрачная романтика в моей башке… Эх, если бы не спешка, интересно было бы узнать, что он станет делать после того, как съест добычу! Ведь и первобытный охотник не продержится долго у костерка в зимнем городе. Куда понесут его истоптанные ботинки? В какой норе или подвале заночует? И понимает ли вообще он человеческую речь? На то, чтоб это выяснить, времени нет.
У Чингисхана меня ждал завтрак – яичница с колбасой и кофе с бутербродами. В прихожей, почему-то заранее наготове, стоял Гаврик, одетый в свою постиранную робу, ведь другой одежды, как я сообразил, у него не имелось. На нём был вытертый полукомбинезон, свитер с растянутым воротом и тощая фуфаечка. Везде, на коленях и на рукавах, виднелись засохшие пятна смолы, а на груди фуфайки – пара капель её, как окаменевшие слёзы. В руке Гаврик держал вязаную шапку-плевок, а обулся он в кирзачи, стоптанные, но намазанные (чтоб сильно не мокнуть) чёрным кремом, благоухающим на всю квартиру. Сегодня Гаврик выглядел лучше – то ли из-за привычной ему одежды, то ли малость отдохнул на жёстком диване. Я заметил, что он побрился и пригладил свои короткие сивые волосы. Мы кивнули друг другу, и он снова жутко попытался мне улыбнуться.