Анархия разума (СИ)

  
Евгений Бриз
 
Анархия разума
   
От автора
 
Творить всякое на бумаге я начал очень давно, лет в восемь, но активно занялся писательством только в 2012 году. Взялся писать рассказ «Капризы неба», но у персонажей оказались другие планы — они вынудили меня работать восемь месяцев, набить на клавиатуре почти пятнадцать авторских листов и неожиданно стать романистом в неполные двадцать пять. В 2013 я понял, что неплохо бы иметь в загашнике что-то кроме романа и коротких нетленок подросткового творчества. Тогда я и принялся за рассказы.
Прокрустово ложе короткой формы оказалось для меня крайне неудобным. Многие из написанных рассказов стали составными частями последующих романов или ушли в них целиком и никогда не будут выложены сольно. Другие же по-прежнему хранят в себе потенциал для развития в крупную форму.
Почти все из представленных работ были опубликованы в разных журналах и сборниках: в «Уральском следопыте», «Фанданго», антологиях «Аэлиты». Самой значимой я считаю публикацию рассказа «Элизиум Прайм» в октябрьском номере журнала «Наука и жизнь» в 2016 году. И всё благодаря участию в сетевом конкурсе, где на «Элизиум Прайм» обратил внимание редактор литературного раздела Людмила Синицына.
Как и многие творческие люди, в годы юношеского максимализма я писал философские стихи. Но когда прозаик повзрослел, поэт почил. Навечно или нет — вопрос открытый. Но ничего нового в поэзии я не создавал с 2009 года, не считая короткого стихотворения для персонажа-поэта. Здесь представлена лишь малая часть из поэтических архивов, но дающая полное представление о тематике и стилистике лирического творчества автора.
К 2017 году я целиком сконцентрировался на крупной форме и решил, что самое время объединить всё лучшее из написанного в одном месте. Результат перед вами.
  
Одноразовые чувства
 
«Мы — дети Мегаполиса. Им порождённые, им же и сожранные. Урбанистический каннибализм. Настоящего ничего не осталось».
Я отбросил ручку и посмотрел на часы — четверть первого. Мы с Нат уже опаздывали на похороны на пятнадцать минут. Она жутко нервничала по этому поводу. Впервые за долгие месяцы я увидел проявление её естественных чувств.
— Иван, ты издеваешься? — простонала сестра с порога моей комнаты. — Церемония уже началась!
— Бьюсь о заклад, мы не единственные опаздывающие, — парировал я, не спеша убирая ежедневник в нижний ящик письменного стола.
Там же лежали запасы пластин. Я покопался и нашёл «скорбь», с трудом предпочтя её «веселью». Откровенно говоря, мне было плевать, но как-то нелепо запороть диплом за пять недель до защиты из-за пары шуток и улыбку от уха до уха.
— Надо ещё купить цветы, — напомнила сестра и недвусмысленно посмотрела на мирно покоящийся на столе бумажник. Мой бумажник.
— Вскладчину, — отрезал я и резко встал.
— Не-а. Ты — старший брат, пятикурсник, а я всего лишь второкурсница. Поэтому платить тебе.
Секунду поразмыслив, я безразлично бросил:
— Что ж, значит, пойдём без цветов.
— Нет! — Нат испугалась подобной перспективы и сменила тактику. — У меня осталась последняя тысяча. И ту заняла у Женьки.
Я без труда вытерпел её жалобный взгляд, но решил не раздувать из мухи слона.
— Чего тебе никогда не придётся занимать, так это наглости. — Выждав необходимую паузу, я добавил: — Ладно, сестрёнка, я оплачу.
В маленьком магазинчике цветов я нарочно долго выбирал подходящие варианты. Опоздание на пятнадцать минут никто бы не заметил, а вот больше — другое дело. Похоже, до Нат, наконец, дошло.
— Мы берём вот эти, — вмешалась она и указала продавщице на вазу с тёмно-красными розами. — Четыре штуки.
Я усмехнулся и отсчитал необходимую сумму. Университет уже виднелся по курсу, но я никуда не спешил. Нат распаковала пластину скорби и сунула под язык.
— Поторопись! — Она дёрнула меня за рукав и одарила вопросительным взглядом. — Почему ты не принимаешь пластину?
 
— Передумал. К чёрту скорбь! Я ненавидел этого жирного ублюдка, как и все.
Сестра тут же остановилась.
— Вано, не беси меня, — прошипела она.
— У меня нет цели тебя бесить, — честно признался я. — Но сегодня — никаких пластин.
— Хорошо. С последствиями будешь разбираться сам.
— Идёт.
Как и опасалась Нат, мы явились на церемонию одними из последних. Не желая оставаться на задворках, я взял сестру за руку и потащил вглубь толпы. Все как один — вырядились в чёрное и имели суицидально-депрессивные выражения лиц. На многих из них виднелись следы высохших слёз, у женщин — украшенные потёкшей косметикой. Посреди университетской площади стоял гроб, из которого, подобно припорошённому снегом холму, выглядывало пугающее размерами пузо. Отныне обретшее вечный покой от пицц и пончиков.
Началось действие принятой Нат пластины. Она смотрела на гроб, слушала проникновенную речь священника, и в любую секунду я ожидал, что она вот-вот разревётся, как и остальные.
— Скорбящие лицемеры, — проговорил я вполголоса. — Неплохое название для сегодняшнего дня.
— Что ты сейчас сказал?
Я повернул голову и увидел перекошенное от ярости лицо. По иронии судьбы рядом с нами оказалась группа ректорских любимчиков, именуемых всеми «голубками». Ходили слухи, что в фаворе у толстяка имелось несколько студентов, в основном — смазливых пареньков с хрупкими фигурками. Он гарантировал им светлое будущее, а они в качестве платы посещали факультативные занятия в его загородном особняке. Разумеется, об этом никто и никогда не говорил в открытую, учитывая вес толстяка. В прямом и переносном смысле. Но ведь теперь он — труп, пусть и по-прежнему очень тяжёлый, и правила игры поменялись, не так ли?
— Что слышал, голубок, — ответил я значительно громче, чем планировал. Не сдержался.
Свора шакалов ощетинилась, а один из них (вожак, не иначе) набросился на меня с кулаками. Толпа расступилась, священник замолчал. Я быстро успокоил тщедушного голубка двумя ударами в корпус и одним в челюсть. Скорбящие лицемеры ахнули, кто-то завопил о безобразии и отсутствии стыда. Остальные шакалы, к моему удивлению, не поджали хвосты, а бросились на меня всем скопом. Я насчитал пятерых. Двоим мне удалось нанести макияж, но и сам я отхватил пару-тройку укусов. Через несколько секунд нас разняли.
— Ты мертвец, Скорпинцев! — закричал один из уцелевших. Мне льстило, что он знал мою фамилию, хотя я его — нет.
В тот момент я уже понял, что влип, поэтому не стал сдерживать себя.
— Мертвец — твой дружок, — я кивнул в сторону гроба. — А я живее вас всех.
Стоит ли говорить, что было потом? Те самые последствия, о которых предупреждала Нат. Тем же вечером меня вызвали на ковёр к проректору, Николаю Павловичу. Вот уж кого стоило бояться. Этот двухметровый атлант единоличными решениями отчислял студентов едва ли не группами, за что удосужился прозвища Палач Никола. После каждой сессии он вывешивал в холле университета так называемый «список на расстрел». Лентяев он ненавидел больше всего.
— Ты — бунтарь, Скорпинцев? — спросил проректор, едва я перешагнул порог его кабинета.
— Прошу прощения? — не понял я.
— Что за дьявольщину ты устроил на церемонии? — Он выскочил из кресла, и я испугался, не накинется ли он на меня.
Такое уже случалось в его карьере. Благо, не со мной. Похоже, время пришло.
— Ты не принял пластину скорби, верно? — продолжил Николай Павлович, медленно приближаясь ко мне. Его стальной взгляд, по ощущениям, проникал в самые дальние уголки моего сознания.
 
— Верно, — подтвердил я и подумал про себя: «Прощай, диплом…Да и чёрт с тобой».
— А ещё прилюдно оскорбил покойника и его лучших студентов. Что, по-твоему, я сейчас намерен сделать?
Он стоял в полуметре от меня. Нет, не стоял — нависал. Я сумел оторвать тупой взор от пола и посмотреть ему в глаза. Тонуть, так с гордо поднятой головой.