Повешенный (СИ)
Не для того же, чтобы следующие лет сорок я просидел в какой-нибудь крепости за чужое участие в заговоре? Или отправился в Сибирь на каторгу? Хотя возможно и такое. Но верни меня сейчас назад в день смерти, ничего бы не изменилось. И во мне нет раскаянья. Потому что без моих девочек мне жизнь не нужна. Она просто не имеет смысла, и это вовсе не красивые слова. Главное ведь — я сам не могу себя простить за то, что меня не было с ними в последнюю минуту. И поэтому сам вынес себе заслуженный приговор…
* * *К тому моменту, как ночную тишину нарушили чьи-то шаги, и раздался скрежет ключа, поворачивающегося в замке, я уже примерно выстроил в голове линию своего общения с Петром Южинским. Мозг теперь работал на удивление адекватно — то ли из-за того, что больше не плавал в алкогольном дурмане, то ли я наконец, выспался нормально, то ли вообще какая общая «перезагрузка» произошла. А Петр сейчас был единственным, кто мог рассказать мне о Павле Алексеевиче Стоцком. И этим глупо не воспользоваться.
В камеру вошел бледный Южинский. Под глазами круги, в волосах солома. Он забрал лампу из рук солдата, поставил ее на стол. Дверь закрылась, мы уставились друг на друг.
Я принял вертикальное положение и пересел к изголовью, освобождая в ногах место «другу». Подтащить к кровати стул нет возможности — его ножки намертво прикручены к полу, да, и лишние уши нам не нужны. Солдат дал возможность поговорить, но где гарантия, что он не подслушивает и не напишет потом донос с обстоятельным пересказом нашего разговора?
— Выспался? Везунчик, ты Поль… — вздохнул Петр, потирая шею — А я так и промучился в полудреме. Все какие-то кошмары снились…
Полем меня назвал. Это они так свои имена на французский манер переделывают, а я его видимо Пьером должен называть. Терпеть такого не могу — коверкать родной язык. И смешно будет, если он сейчас перейдет на французский. С пятого на десятое я еще что-то смогу понять, но картавить с таким прононсом, как они — точно нет. Получается, права была моя умница жена, когда говорила, что знание французского лишним быть не может. Так ладно, пришла пора внести некоторую ясность
— Слушай, Петр, я должен сказать тебе кое-что важное…
— Все-таки хочешь написать императору прошение о помиловании? — вскинул он на меня печальные глаза
— С ума сошел? — опешил я.
— Ну, слава богу! — и этот ненормальный бросился ко мне, сжимая в крепких объятьях. Аж кости хрустнули. Мне даже показалось, что он тихо всхлипнул. Потом Южинский неловко отстранился и вытер глаза ладонью. Какие они тут все чувствительные, даже неловко как-то…
— Поль… если бы еще и ты сдался, то я вообще веру в людей потерял бы! Ты сегодня так странно вел себя после казни, что я уже подумал…
— Подожди, Петь. Вот именно об этом и хочу тебе рассказать. В общем… после казни я память потерял.
— Как это? — удивился Южинский и даже привстал
— Откуда я знаю как? Отдышался на помосте, когда веревка оборвалась, оглянулся — и понял, что даже не знаю, где нахожусь. Вроде как места знакомые, но все непривычное и названия в голове путаются. Людей не узнаю, имена их не помню — я расстроенно покачал головой — Нева — Невка ну и так далее.
— Совсем⁈
— Твое помню. Что нас за заговор против императора казнили, тоже помню. Но на этом все.
Петр вскочил с кровати, схватился за голову и заметался по камере. Но из-за того, что она скорее напоминала клетку, он практически крутился на месте — три шага вперед, поворот у стола и три шага назад к двери. Снова поворот и опять три шага. Наконец, он выдохся и с размаха снова плюхнулся на кровать
— Твари…! — в его сдавленном шепоте было столько ненависти, что у меня мурашки по спине побежали — Это инквизиторы!. Они когда дар гасят, иногда такое случается. Но я думаю, что они намеренно это делают, чтобы унизить приговоренного еще больше.
Дар какой-то… Это он про звезду непонятную? Я еще раз потер грудь, в том месте, где она мерцала. Но тему про инквизиторов и звезду решил пока отложить, сейчас гораздо важнее было узнать, в чье тело я попал. Who is mr. Stockey? Что это вообще за личность? Была.
— Расскажи по порядку: кто мои родители, как их зовут, живы ли они? Есть ли у меня братья и сестры?
Южинский смотрел на меня, как на сумасшедшего. Думаю я на его месте тоже усомнился бы в душевном здоровье человека, который просит рассказать ему собственную биографию. Пришлось поторопить его
— Давай, Петя, давай! Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь еще узнал о моем секрете?
— Боже упаси! Лучше снова на казнь, чем попасть в застенки инквизиции.
— Почему именно туда, а не в лечебницу для умалишенных? — поинтересовался я. У меня, если честно, мелькала мысль прикинуться душевнобольным, но видно я погорячился.
— Обладающий даром и потерявший рассудок, опасен для окружающих. Поэтому его сразу же забирают псы Синода, и страшнее участи вообразить нельзя. Говорят, в их застенках происходят жуткие вещи. По крайней мере, еще никому не удалось оттуда выбраться живым.
Самое жуткое — это разом потерять всех близких. Нет, Петя, ты даже рядом не стоял со вселенским ужасом.
— Ладно, убедил. Тогда не тяни — чем больше ты успеешь рассказать, тем проще мне будет изображать себя привычного. Излагай коротко, может, я и сам что-то по ходу твоего рассказа вспомню. Итак, что с моей семьей?
Южинский потер лоб, собираясь с мыслями, и неуверенно начал
— Ну… Стоцкие — дворянский род, довольно старый, из Смоленска. У вас там родовое гнездо. Здесь в Петрополе у вас есть особняк на Большой Морской, правда, он заложен давно.
— Петрополе?
— Да, так новую столицу назвал Петр Достославный
Хм… Достославный. Ну ладно. Да и Петрополь — это даже неплохое название… мне нравится. Уж все лучше, чем наш Санкт-Петербург.
— Ты граф, Павел Алексеевич, двадцати восьми лет отроду. Вернее, еще недавно был графом, как и главой рода, и капитаном лейб-гвардии, пока тебя император не лишил дворянского титула и всех чинов. Теперь главой рода стал твой младший брат Сергей — он на пару лет тебя моложе. Сестрица Анна самая младшая из вас — ей семнадцать.
— Брат тоже военный?
— Нет. Он служит чиновником в министерстве финансов. В детстве Сергей упал с лошади, сильно повредил ногу и с тех пор немного прихрамывает. Так что военная карьера для него с детства была закрыта. Парень он башковитый, но теперь в отставку, наверное вышел — брат мятежника, как никак. Да, и делами рода кто-то должен заниматься. Они у вас в довольно плачевном состоянии, если честно.
— А с отцом что?
— Алексей Павлович, погиб три года назад на дуэли, даже до пятидесяти не дожил. Лихой был генерал, в последнюю галлийскую полком командовал, ты у него при штабе начинал.
— Я тоже воевал?
— Паша, ты не просто воевал! Твой портрет в галерее героев войны в Зимнем Дворце. Был. Теперь уж наверное убрали — вздыхает Петя.
— А что с матерью?
— Матушка твоя, Елизавета Александрова — небесное создание! В молодости слыла первой красавицей Петрополя. Хотя она и сейчас многим нашим дамам сто очков вперед даст, не смотря на свой возраст. А уж как она изумительно поет и танцует…!
Петя восхищенно закатил глаза, но я быстро вернул его с небес на землю. С матушкой Павла все более или менее было понятно.
— Петр, не отвлекайся, пожалуйста. Что с моей сестрой?
— Ну, собственно твоя младшая сестра Анна точная копия матушки, такая же красавица. Ей семнадцать, ты ее прошлой осенью первый раз ко двору представил. Дебют у Анны Алексеевны был оглушительный, ей даже цесаревич Николай знаки внимания оказывал. Все думали, что этой осенью вы наконец, определитесь с выбором жениха, но ты все тянул из-за заговора, видимо надеялся на лучшую партию для нее, если бы нам все удалось.
— Видимо… А Аня такая же прелестная…пустышка, как и наша маман? — напрямую спросил я, заставив Петре смутиться и зарумяниться, как красна девица. Хотя казалось бы: чего такого я спросил? Близкие друзья обычно откровенны и в курсе семейных дел друг друга.