Тысяча порезов (ЛП)

Но я не хотела возвращаться к себе домой. Мне не нужна моя старая одежда. Я не хотела ничего из того, что собирала годами, чему придавала такое большое значение.
Для своего наряда я остановилась на черном цвете. Похоже, это здешняя униформа, может быть, потому что на ней не видно крови. В последнее время я стала носить кроваво-красное, потому что мне нравилось, как вспыхивали глаза Кристиана, когда он пробегал взглядом по моему телу. Но, возможно, это было слишком очевидно для данного конкретного случая.
Кожаная юбка, которую я выбрала, облегала меня как вторая кожа, спускаясь по бедрам и заканчиваясь чуть ниже колена. Я соединила ее с корсетом, без бретелек, грудь почти вываливалась. Сквозь кружево просвечивала кожа, намекая на то, что под ним я не надела лифчик. Я дополнила образ парой черных туфель на шпильке с красной подошвой. Нанесла темный макияж. Синяк на щеке было не скрыть, он только распухал больше, но я и не пыталась его спрятать. Пусть будет некая улика. Однако я усердно поработала над остальной частью своего лица. Черная подводка и красные губы. Мои волосы локонами ниспадали на плечи.
Я не знаю, как должна выглядеть жена мафиози, но определенно чувствовала себя таковой, когда спускалась по лестнице.
Хотя у меня не было опыта свидетеля наказания, включающего отрубание руки, я не ожидала, что там будет большая аудитория. Я подумала, будет Кристиан и Феликс. Может быть, Винсенций. И представить себе не могла, что отец захочет, чтобы его сыну отрубили руку за попытку изнасилования невесты его преемника. Но это другой мир.
Об этом свидетельствует большое скопление тел, заполнивших пространство, когда я спустилась по лестнице и нашла дорогу в гостиную.
Вокруг было гораздо больше людей, чем я когда-либо видела в доме раньше. Воздух казался каким-то особенным. Густым. Большинство из хорошо одетой толпы были мужчинами разного возраста и телосложения. Там были типично выглядящие парни из мафии, которых, как я раньше предполагала, придумал кинорежиссер, с зачесанными назад волосами, золотыми украшениями, безвкусными костюмами, смуглыми итальянскими чертами лица. Затем были толстяки, которые тяжело дышали, но у них по-любому есть двадцатилетние жены с большими сиськами. Было также несколько очень привлекательных мужчин. Большинство из них выглядели примерно моего возраста. Один был высоким, мускулистым. Его эбеновая кожа была гладкой, за исключением шрама, проходящего по диагонали через середину лица. Рана была неровной и глубокой, и выглядела так, словно кто-то пытался разрубить его надвое.
Шрам только добавлял ему привлекательности, портя идеальные, скульптурные черты лица.
У другого была длинная темная борода, которая делала его больше похожим на лесоруба, чем на мафиози. Или на хипстера. Его глаза были стального серого цвета, которые светились по контрасту с его темно-синим костюмом.
Еще женщины. Всего две, но на две больше, чем я ожидала. Из того, что узнала, у меня сложилось впечатление, что женщины играют очень специфическую роль в мафиозных семьях.
Жены. Матери. Дочери.
Конечно, они все еще могли обладать властью. София была хорошим доказательством. Женщина, которая позволяла мужчине думать, что он ставит ее на место, в то время как на самом деле она дергала за все ниточки и была настоящей главой семьи. Вот что я поняла о ней.
Но быть признанным членом семьи? Это строго для людей с членами. Термины «умники» или «состоявшиеся мужчины» без всякой причины не имели специфических гендерных коннотаций. Мафия была старой закалки.
Олдскул — это эвфемизм для обозначения женоненавистничества и архаичности.
Но здесь были женщины, одетые в сшитые на заказ костюмы. Безупречно сшитые костюмы, облегающие их тела.
И каблуки. Убийственные гребаные каблуки. Ну, по крайней мере, на одной из них. Настоящая сирена с длинными темными волосами, густыми ресницами, поразительными карими глазами и пухлыми губами. Она выглядела так, словно рождена прогуливаться по Милану, а не по особняку Дона. В ее глазах была резкость. Холодность, которую я привыкла узнавать в убийцах.
 
На другой были кроссовки. Кроссовки от Гуччи. Теперь я могу это распознавать благодаря своему дизайнерскому гардеробу. Коротко подстриженная копна белых волос. На ней почти не было косметики, если не считать красной помады. Ее лицо имело форму сердечка, черты были мягкими и молодыми. Но в бледно-голубых глазах был тот же холод.
Ни одна из них не улыбнулась мне, когда я поймала их взгляды.
Я догадалась, что это не повод для улыбки. Или они возненавидели меня с первого взгляда. Хотя Феликс, София и Винсенций знали обстоятельства нашей помолвки, я сомневалась, что Кристиан поспешил сказать своим солдатам, что ему пришлось заставить женщину стать его женой. Это не хорошо для его имиджа.
Я предполагала, что в какой-то момент смогу объявить об этом, пристыдить Кристиана, устроить сцену. Но я не из тех девушек, которые устраивают сцены, и, несмотря на все, что произошло, мне не хотелось позорить Кристиана. Кроме того, нравилось, как ощущался титул королевы, чертовски нравилось, как они все смотрели на меня, когда я входила в комнату. Мне понравилось, что Кристиан отошел от пожилого, сурового на вид мужчины и быстро встал возле меня. Положил руку мне на поясницу, другой убрал волосы с лица, слегка коснувшись пульсирующего синяка на щеке. Этот жест был нежным, интимным, а не тем, что следовало делать перед комнатой, полной людей. Он делал заявление, я это поняла. Он долго смотрел мне в глаза, прежде чем повернуться к группе.
— Лоренцо ударил мою женщину, — объявил он, говоря тихо, но его голос, казалось, гремел по всей большой комнате. — К счастью, она способна защитить себя, — его взгляд метнулся ко мне с чем-то похожим на гордость.
Я сохраняла невозмутимое выражение лица, скрывая свои эмоции, хотя что-то в этом взгляде согрело меня до глубины души.
— Это нормально, что Сиенна должна быть готова защитить себя от тех, кто пытается уничтожить нашу семью, — продолжил он. — Но она не должна защищаться ни от кого в этом доме. Никогда, — его взгляд остановился на ком-то, кто сидел в углу комнаты, рядом с Феликсом.
Я не заметила Лоренцо. Он ссутулился, как будто пытался раствориться в кресле, на котором сидел. С сегодняшнего утра на его лице не осталось ни капли того надменного высокомерия или ярости. Он выглядел совершенно другим человеком, на десять лет моложе, пропитанным страхом и смирением перед тем, что должно произойти.
Я не испытывала к нему ни капли жалости.
— Рука — это небольшая цена за то, что ты сделал, — ледяным тоном сообщил Кристиан.
— Я согласен.
Все взгляды обратились к обладателю голоса.
Я ожидала, что в какой-то момент появится Винсенций, дабы попытаться переубедить Кристиана или выразить ему свою поддержку, но не думала, что здесь будет София.
Она не была мягкой женщиной. Это стало ясно после одной встречи. Она жила в этой жизни десятилетиями, потеряла дочь. И не будет умолять, устраивать какие-либо сцены, но я думала, что мать не станет свидетельницей того, как ее сыну отрезают руку.
И все же она была здесь.
Не только, чтобы быть свидетельницей, но и давая понять, что она не считает его наказание достаточно суровым.
Ее каблуки цокали по полу, когда она шла ко мне. Волосы собраны в тугой пучок, макияж безупречен, красный брючный костюм. В ушах, на шее и пальцах у нее были бриллианты. Она окутала меня ароматом Шанель, когда подошла ближе, ее глаза были прикованы к отметине на моей щеке.
— Моя дорогая, — пробормотала она, сжимая мою руку. — Поверь, я воспитывала сына не для того, чтобы он причинял боль женщинам. — София метнула взгляд в угол комнаты, суровый и без капли любви. — Это не мой сын, — она еще раз сжала мою руку, прежде чем отпустить и сосредоточиться на Кристиане.
— Ты слишком милосерден, — обвинила она.
Я прикусила внутреннюю часть губы. Какой бы сильной ни была София, какой бы важной для него она ни казалась, даже я понимала, что здесь она переходит черту. Открыто не соглашаясь с его выбором наказания перед таким количеством свидетелей. Это подрывало его авторитет.