Тысяча порезов (ЛП)

Я не был против этих женщин.
Все они были прекрасны. Мягкие. Добрые. Из хороших семей.
Они были точь-в-точь как Изабелла. Что и было гребаной проблемой. София думала, что найти кого-то похожего на ее погибшую дочь, было бы отличным решением.
А реальность такова, что никто никогда не мог и не сможет сравниться с ней. Если бы я пошел против своих инстинктов и женился на одной из этих женщин, я бы потом возненавидел ее. Это жестоко и напрасно. Ее жизнь была бы несчастной. Я бы возненавидел ее за то, что она не Изабелла. И мучил бы ее ради забавы.
Вот почему Сиенна здесь. Она первая женщина, которая заставила меня почувствовать себя живым.
И к тому же она была так далека от Изабеллы, как только можно было себе представить.
Она могла справиться с жестокостью. Ей это чертовски нравилось. Сиенна процветала за счет нее.
Она была идеальна.
Я сидел в своем кабинете, смотрел на розарий, представляя место, где ее бедра соприкасаются с влагалищем, хотя должен просматривать счета, заказы на покупку и городские контракты.
В работе Дона мафии была куча гребаной бумажной волокиты. Я скучал по тем дням, когда был всего лишь солдатом, выполняющим грязную работу. Это что-то всколыхнуло во мне.
Сиенна питала то же самое.
Тихий стук в дверь отвлек мое внимание от роз.
Винсенций вошел в комнату.
Ту, что раньше принадлежала ему. Стучался в дверь, которая, блядь, когда-то принадлежала ему. Несмотря на то, что прошли десятилетия, мне все еще казалось странным, что тот делает подобные вещи в месте, которое раньше было его домом.
Они оставались в нем в течение многих лет, после того как Изабелла погибла здесь. Некое послание тем, кто думал, что может напасть на Дона, убить его дочь и выйти сухим из воды. Он доказывал, что они не выгонят его из дома. Ведь дом принадлежал семье на протяжении многих поколений.
Но убийце все сошло с рук. Несмотря на все усилия Дона. А усилия Дона были чертовски масштабными. Он оставил за собой след из тел, отметив самое кровавое время в истории семьи. Мои руки были пропитаны ими. В то время я был рад выполнять эти задания. Не мог делать ничего другого, кроме как убивать.
Все, кого мы убили, были невиновны. В этом конкретном преступлении. Они, конечно, не были невинными в широком смысле этого слова. Я знал, что Винсенция до сих пор преследует мысль о том, что убийца Изабеллы все еще разгуливает на свободе. Он нес это с собой, как тяжесть, вину за смерть своей дочери, даже не имея возможности отомстить за нее.
Однако это никак не повлияло на управление семьей. И не разрушило брак.
Каталано знали, что лучше этого не допускать.
Нельзя рассыпаться на части даже после самых глубоких порезов. Нужно зашить рану и разорвать мир на части. Нужно, чтобы все знали — Дон несокрушим.
Несмотря на то, что ему было за семьдесят, Дон все еще выглядел хорошо. Его волосы были седыми, но с драматическими проблесками черного, зачесанные назад. Тяжелый лоб, глаза, которые смотрели на тебя и видели насквозь все твое дерьмо. Он все еще носил костюм, униформу Дона, хотя и был в отставке. И ежедневно тренировался и таскал с собой чертову кучу мышц. Боксировал с местными ребятами в спортзале, два раза в неделю.
Он выигрывал каждый спарринг.
Да, Винсенций все еще был грозен. Но он устал. Это видел только я, потому что хорошо его знал.
— Дон, — поприветствовал я, вставая и быстро идя, чтобы пересечь комнату и обнять его, поцеловав по разу в каждую щеку.
— Mio figlio (прим. сын мой), — пробормотал он, сжимая мои плечи.
Несмотря на то, что я больше не был потерянным, злым ребенком, я все еще чувствовал утешение от присутствия этого человека, от того, как он обращался со мной, будто я его сын по крови.
После смерти Изабеллы я предполагал, что меня вышвырнут на обочину, думал, что это лучший сценарий. Сначала был уверен, что меня убьют из-за подозрений в смерти Изабеллы. Дерьмовые копы были уверены, что это сделал я. Но Дон ни разу не подумал об этом. Он не слушал эти обвинения.
 
Изабелла была единственной, кто связывал меня с семьей, и я был уверен, что ее отец просто терпел меня ради обожаемой дочери.
Произошло обратное. Каталано приблизили меня к себе, ясно дав понять, что у них нет намерений вышвыривать меня на улицу. Они привели меня в лоно семьи. Дали мне дом. Семью. Как это было с бесчисленным множеством других молодых мужчин и женщин за последние два десятилетия.
Они не были гребаными святыми. Став частью семьи, обрекаешь себя на жизнь, полную преступлений и насилия.
Всякий раз, когда популярная культура изображала людей в мафии, они обычно изводили их моралью, борясь с каким-то экзистенциальным кризисом, связанным с тем, как они зарабатывали свои деньги. Это было сделано исключительно для того, чтобы сделать их более симпатичными. Чтобы заставить аудиторию болеть за них. Общественность действовала под предлогом того, что им нужен герой. Им нужен был кто-то хороший, несмотря на то, что они совершали ужасные поступки. Глава мафии сидел в кабинете психотерапевта, рассказывая о своих страхах и прочей херне. Но проблема была в том, что это полная чушь.
Люди изначально были злыми. Жадными. Похотливыми. Мстительными. Жестокими. Известная поговорка гласила, что внутри каждого человека живут два волка, ужасный и великий. Все были одинаковы. Все зависело от того, какого волка они кормили.
У меня был только один волк.
И он был сыт.
Без этой жизни я бы оказался в тюрьме или умер. Для меня не было другого конца. Теперь я стал богаче, и одним из самых влиятельных людей в стране.
И теперь у меня была Сиенна.
— Выпьешь? — предложил я, кивнув на бар в углу. Который был здесь с тех пор, как я себя помнил.
Я ничего не изменил в офисе.
Даже портрет Изабеллы, который разрывал меня на части каждый раз, когда я на него смотрел. У меня вошло в привычку не обращать на него внимание, притворяясь, что она не смотрит на меня, когда я принимал решения покончить с чьей-то жизнью, когда жестоко убивал людей в этом самом офисе за то, что они перешли мне дорогу. Держал ее там, чтобы напомнить себе, — я убил мальчика, который любил ее, и если бы она была жива сейчас, ей бы стало противно то, во что я превратился.
— Выпьешь? — повторил он. — Еще бы, — он взглянул на французские двери. — Но давай лучше выпьем снаружи.
Я ухмыльнулся, кивнув один раз. Отдавать приказы, принимать решения было для него естественным. Как и мой инстинкт подчиняться этим приказам. Он единственный живой человек, который мог сказать мне, что делать, даже если это просто просьба, где посидеть.
Я пошел открывать двери, впуская в комнату аромат роз. Любимые цветы Изабеллы. Вот почему они были посажены прямо перед офисом ее отца. Вот почему ее мать с любовью ухаживала за ними, не доверяя никому другому. По сей день София приходила два раза в неделю. Потом мы пили эспрессо и ели круассаны, которые она пекла. Обычная рутина, которой я дорожил.
Я с благодарностью взял бокал, который мне протянул Винсенций. После этого дня мне чертовски хотелось выпить. У меня вошло в привычку всегда быть трезвым. Если бы человек употреблял алкоголь, чтобы притупить острые углы, которые приходят с этой жизнью, он бы умер от печеночной недостаточности еще до пятидесяти.
Несколько минут мы сидели в тишине, наблюдая, как солнце садится в небе, время от времени мелькая черными вспышками, — охранники патрулировали территорию. В любой момент вокруг дома всегда находилось шесть вооруженных до зубов мужчин. Даже несмотря на то, что в эти дни здесь был только я, и я сам мог защититься.
Они были здесь для виду.
Для того, кто не наносил ударов двадцать пять лет.
Но рана все еще кровоточила.
Я вспомнил, что здесь больше не только я. Теперь здесь будет жить Сиенна, она, блядь, никуда не уедет. В ней бушевал огонь. Борьба. Но этого было недостаточно. Ей придется тренироваться.
С Феликсом.