Мы все умрём. Но это не точно (СИ)

— Алекто! Я люблю только тебя, — проговорил Теодор, отходя от её братца как можно дальше. Его девочка совсем по-старчески пожевала нижнюю губу и положила руку на серебряный нож для бумаги, лежавший на столе. И Теодору это совсем не понравилось. Варёная рыбина определённо что-то задумала.
— Твоё тело принадлежит только мне? — тихо спросила она, крепко сжимая в ладошке рукоять.
— Только тебе, — оглядываясь через плечо на ухмыляющегося Амикуса, напряжённо процедил Нотт, и это было правдой. Даже ему самому оно не принадлежало.
— И ты никогда не изменял мне? — она быстрым шагом приблизилась к нему. У Теодора в желудке словно закопошился клубок змей. Её коровье-рыбьи глаза блеснули нездоровым огоньком. — Признайся, любимый, и я всё прощу. Обещаю.
Кэрроу прижалась своим липким от пота лбом к его обнажённой груди и нежно погладила края раны. У Тео промелькнула обречённая мысль, что это всё никогда не закончится.
— Алекто, прекрати, — он вложил в голос всю свою уверенность, но замешкался лишь на долю секунды, прежде чем продолжить: — Мне кроме тебя никто не нужен.
Она резко, с размаху влепила ему звонкую пощёчину. Голова дёрнулась, одно ухо оглохло, в голове зашумело — у этой женщины была тяжёлая рука. Ей смело можно было выходить врукопашную против оборотня.
— Ты врёшь мне, врёшь, врёшь! — словно одержимая демонами, запричитала она, глядя на него безумным взглядом.
Тео облизал губы, почувствовав металлический вкус крови, и холодно взглянул на истерящую женщину. Да какое право Алекто имела поднимать на него руку, связывать, что-то требовать и так оглушительно визжать? Тварь, которая весь год вливала в него Приворотное просто потому, что только так могла рассчитывать на взаимность. Его это всё достало, Тео вновь покрутил руками, пытаясь ослабить путы, и, не сдерживая свою ярость, медленно, чётко произнёс:
— Конечно, вру, любовь моя. Ты посмотри на себя. Да у меня б в жизни на тебя не встал, — и, оценив расширенные от ужаса глаза женщины, едко повторил её же слова: — Красивые мальчики выбирают красивых девочек, а на таких, как ты, никогда не посмотрят.
Тео всегда любил играть с огнём. Даже очень.
И, похоже, сегодня он доигрался. Потому что Кэрроу широко распахнула рот и пронзительно закричала:
— Амикус!
Тот только того и ждал. Он грубо схватил его за шею и прошептал на ухо:
— Это было глупо, пацан.
И Тео с ним мысленно согласился. Подставился, как идиот, но слушать нытьё его сестрички оказалось выше его сил. Нотт дёрнулся и попытался вырваться, но связанные руки не оставляли никаких шансов. Алекто протиснула горлышко бутылька сквозь плотно сомкнутые губы и влила в него горькое, словно сера, зелье. Он постарался сплюнуть, какая-то часть стекла по подбородку, но во рту всё равно осталось достаточно много. Амикус надавил пальцами на челюсть, не позволяя разомкнуть, и зажал нос. Тео несколько мгновений яростно сопротивлялся и брыкался, но вскоре почувствовал обволакивающее, умиротворяющее тепло, лишающее его даже этой крошечной свободы — думать. Его сознание погружалось в сон. Последняя мысль была, что сам с этим не справится. Нужно показать Драко… Зачем ему добровольно подставлять голову под легилименцию Малфоя, он не знал, просто где-то на подкорке тонким жужжанием гудело — пусть он увидит.
Что увидит?
Нотт перестал бороться, выпрямил ровно спину, расправил плечи и взглянул на свою прекрасную возлюбленную. Алекто, грациозно приподняв подол, подошла поближе.
— Твоё тело принадлежит только мне, — она потянула за ремешок, освобождая его руки, — да, любимый?
— Да, — безжизненно ответил он, глядя в её чудесные глаза цвета сладкого шоколада. На ресничках застыли прозрачные слёзки, и так отчаянно захотелось собрать их губами, успокоить её, забрать всю печаль. Он неуверенно протянул руку, убирая выбившуюся прядь за ушко. Алекто всегда носила старинные объёмные серьги, и от их веса дырочки в ушах уже заметно растянулись. Такая глупышка. Так старалась ради него, но она была прекрасна и без украшений.
 
— Белла мне всё рассказала, любимый. Я знаю, что ты трахался с ней, — она взглянула ему за спину и едва заметно кивнула. Тео почувствовал, как на горло лёг кожаный ремешок, которым раньше были стянуты его руки. Он слегка натянулся, перекрыв ему воздух, придушив буквально на мгновенье, и скользнул по шее вверх. Амикус грубо натянул этот ремешок между зубами и закрепил на затылке. Значит, говорить ему больше было не позволено.
— Мне его подержать?
— Нет, он примет всё от меня сам. Правда, любовь моя?
Нотт коротко и послушно кивнул.
— Тогда ложись, — она указала взглядом на свою постель.
Амикус отошёл к бару и налил себе бокал вина. Тео улёгся на кровать, безразлично глядя в потолок. Ему было всё равно, что произойдёт с ним дальше. Он её расстроил, а значит, заслужил всё. Алекто села рядом, взяла его правую руку и закатала рукав водолазки почти до плеча.
— Ты никогда меня не любил и никогда на меня не смотрел. Даже сейчас ты сказал мне всё эти ужасные вещи… — всхлипнула она, а в её руке опасно блеснуло лезвие ножа. — Я тебя так люблю, ты мой единственный, именно тебе я подарила свою чистоту, и как ты теперь со мной поступаешь?
Ведьма вдавила холодную сталь в тонкую кожу на внутренней стороне руки, и Тео вздрогнул от острой боли. Нет, это не боль. Больно сейчас ей, его девочке. Пусть лучше льётся его кровь, чем её слёзы.
— Сколько раз ты мне изменял, мой милый, нежный мальчик? Сколько девок пробовало тебя на вкус? Сколько губ ты целовал?
Нотт повернул голову в её сторону и с удивлением всмотрелся в лицо любимой. Его рот был плотно зажат ремешком, поэтому ответить ей ничего Тео не мог. Какие измены, любимая? Он никогда никого так в жизни не желал, как её одну. Алекто горько плакала, старательно вырезая ножом на его руке какие-то узоры. Слёзы крупными каплями скатывались по щекам и падали на красный бархатный лиф её платья, оставляя тёмные пятна. Он сам во всём виноват. Он недостаточно доказал ей свою любовь. В месте порезов кожа отекла и слегка потеряла чувствительность, поэтому было почти не больно. Ей намного больнее.
— Ты это заслужил, — печально произнесла она, закончив узор.
Тео перевёл взгляд на свою руку — «Шлюха». Что ж, он будет носить этот подарок с честью и положит всю свою жизнь, чтобы доказать ей свою любовь и верность. К кровати неслышно подошёл Амикус и провёл пальцем по его ране. Тео безразлично вернул взгляд в потолок. Он был сам виноват во всём.
— Ну вот, ты его испортила, — Амикус спустил ремешок на шею и приложил к губам Теодора свой бокал. Вино неаккуратно разлилось по подбородку и стекло на простыню. Нотт сделал безразличный глоток, совсем не ощущая вкуса. Кажется, это было что-то ягодное… Мужчина влажно лизнул его шею, слизав расплескавшуюся жидкость, поднялся губами к челюсти и слегка прикусил зубами. Дрожь омерзения пробежала по всему телу Тео, но благоразумнее было стерпеть. Ему не хотелось расстраивать Алекто очередной ссорой с её братом.
— Не смей говорить так! — зато Алекто сама оттолкнула близнеца от своего возлюбленного, не забыв пнуть его ногой напоследок. И вновь обратила жадный взор на Тео. — Мой любимый, прекрасный мальчик. Улыбнись мне, у тебя такая чудесная улыбка… — лихорадочно-ласково шептала она, аккуратно усаживаясь на него сверху и плотно придавливая своим весом к кровати.
Теодор послушно улыбнулся, за что был вознаграждён коротким, больше похожим на укус, поцелуем.
— Ты же никогда больше не произнесёшь этих грязных слов? Ты же будешь всегда мне улыбаться, да, любовь моя? — с сомнением спросила она и провела короткую линию ножом по груди. Алекто не вкладывала в это движение никакой силы, и холодный металл приятно проскользил по разгорячённой коже Теодора, отчего тот изнеможденно простонал. Ему казалось, что кровь нагрелась до состояния кипения и скоро прорвётся крупными волдырями по всему телу. Только она одна могла унять эту лихорадку. Кэрроу обвела острым лезвием круг у сердца, будто размышляя, вонзить или нет. Тео бы с радостью принял и этот её дар.