На полпути в ад

КАНАТА ХВАТАЕТ 
Перевод. Евдокимова Н., 1991 г. 
Генри Фрейзера, глубоко убежденного, что почти все чудеса на свете делаются не без зеркал, послали служить в Индию. Не успел он ступить ногой на берег, как разразился громким хохотом. Те, кто его встречал, не без тревоги осведомились о причине столь буйного веселья. Генри ответил, что смеется при одной лишь мысли об Индийском фокусе с канатом.
На официальном завтраке, данном в честь его приезда, Генри испустил аналогичные пугающие звуки и дал то же самое объяснение, равно как и на военном параде, на званых обедах, в повозках рикш, на базаре, в клубе и на спортивной площадке за игрой в поло. Вскоре он прославился от Бомбея до Калькутты как человек, который смеется над Индийским фокусом с канатом, и стал наслаждаться заслуженной популярностью.
Но вот наступил день, когда Генри сидел у себя в бунгало и изнывал от скуки. Вошел бой и с подобающими поклонами доложил, что за дверью стоит факир, жаждущий чести развлечь сахиба Индийским фокусом с Канатом. От души смеясь, Генри дал согласие и вместе со стулом проследовал на веранду.
Внизу на пыльной земле огороженного участка стоял заметно истощенный старик туземец, а при нем были юркий подросток, объемистая плетеная корзина и громадная кривая сабля. Из корзины туземец вытащил метров десять толстого каната, сделал два или три пасса и подбросил канат в воздух. Там он и остался. Генри хмыкнул.
Мальчик подпрыгнул, обхватил канат всем телом и полез вверх, перебирая руками, как обезьянка. Добравшись до самого верха, мальчик бесследно исчез. Генри чуть не лопнул со смеху.
Вскоре туземец начал проявлять явные признаки нетерпения: задрав голову, он стал звать мальчика, постепенно переходя на завывание и крик. Он разрешал ему спуститься, он повелевал ему спуститься, он умолял его спуститься, он начал ругаться и сыпать страшными проклятиями. Мальчик, казалось, не обращал на все это внимания. Генри сотрясал воздух раскатами громового хохота.
Тогда старик, зажав в зубах огромную кривую саблю, вцепился в канат и сам полез вверх с поистине матросской сноровкой. Он тоже исчез, достигнув конца каната… Генри еще больше развеселился.
Тут неизвестно откуда раздались крики, пронзительный визг, а затем душераздирающий вопль. В воздухе показалась нога и тяжело шлепнулась на землю, за нею рука, другая нога и прочие части тела, а под занавес (не при дамах будет сказано) – голый зад, который грохнулся оземь, как бомба. На Генри напали корчи.
Наконец, держась за канат одной рукой и бормоча под нос какую-то скороговорку, на землю соскользнул и сам старик. С глубоким поклоном он вручил Генри лезвие, чтобы тот мог засвидетельствовать, что оно еще дымится от свежей крови. Генри схватился за живот.
Туземец, испытывая, по-видимому, угрызения совести, собрал тем временем расчлененные останки своего юного помощника, осыпая каждую часть тела сотнями горестных стенаний и ласковых слов, и сложил их все вместе в гигантскую корзину.
В этот миг Генри решил, что теперь самое время раскрыть карты; готовый поставить тысячу против одного за то, что (перед тем как его позвали на террасу) весь его участок наводнили зеркалами, он выхватил револьвер и расстрелял в разных направлениях все шесть патронов, надеясь угодить хотя бы в одно из коварных зеркал.
Ничего такого, разумеется, не случилось, но туземец подскочил от испуга, быстро огляделся и выудил из пыли у собственных ног омерзительную змейку, не толще карандашного грифеля, – ее убила случайная пуля Генри. Старик испустил вздох облегчения, вежливо коснулся тюрбана, снова обратился к корзине и проделал над нею два или три пасса. Тотчас же из нее выскочил непоседа мальчишка – целехонький, живой, улыбающийся, брызжущий здоровьем и озорством, пританцовывающий от радости.
Факир торопливо смотал канат и с поклоном подошел к Генри, чтобы поблагодарить его за спасение своей жизни от ядовитой змейки, которая оказалась не более и не менее как бенгальским крейтом: один укус, и человека одиннадцать секунд сводит колесом, а потом он валится на землю мертвый, как доска.
 
– Если бы не небеснорожденный, – сказал туземец, – я бы кончился на месте, а мой непослушный мальчик, моя гордость и отрада, лежал бы четвертованный в корзине, покуда слуги сахиба не снизошли бы выкинуть его останки на съедение крокодилам. Наши ничтожные жизни, наше убогое имущество – все в распоряжении сахиба.
– Чего уж там! – отмахнулся Генри. – Мне много не нужно: объясни, как делается этот фокус, иначе выйдет, что я смеялся над самим собой.
– Может быть, сахиб предпочтет секрет превосходной жидкости для ращения волос? – неуверенно спросил туземец.
– Нет, нет, – ответил Генри, – только фокус.
– Я владею тайной особого возбуждающего средства. Оно может пригодиться сахибу – не сейчас, конечно, а в более преклонном возрасте…
– Фокус, – потребовал Генри. – И не тяни резину.
– Хорошо, – сказал туземец. – Нет ничего более простого. Сахиб делает пасс, вот так…
– Погоди, – прервал его Генри. – Вот так?
– Совершенно верно, – подтвердил туземец. – Затем подбрасывает канат… Так. Видите? Он натягивается и застывает в воздухе.
– Действительно, – согласился Генри.
– Теперь мальчик может свободно влезть по нему, – продолжал туземец. – Полезай, мальчик! Покажи сахибу.
Мальчик с улыбкой взобрался наверх и исчез.
– А теперь, – сказал туземец, – сахибу придется извинить меня, но я тотчас же вернусь. – С этими словами он сам залез наверх, по частям сбросил на землю мальчика и проворно вернулся к Генри. – Все это, – продолжал он, размахивая руками и ногами мальчика под носом у Генри, – все это доступно каждому. Правда, есть тут маленькая закавыка: пасс, что я делаю, когда воссоединяю тело. Если сахиб соблаговолит присмотреться повнимательнее… вот так.
– Вот так? – переспросил Генри.
– Сахиб усвоил его в совершенстве, – отозвался туземец.
– Очень интересно, – одобрил Генри. – Скажи, а что там наверху?
– Ах, сахиб, – улыбнулся туземец, – там нечто поистине упоительное.