На скалах и долинах Дагестана. Перед грозою

— Очень просто, — спокойно возразил Панкратьев, — удивляться тут нечему. Храбр Богученко потому, что родился таким, и кругом него тоже все храбрые люди, то есть люди, не думающие об опасности. Идя в засаду, он думает только о том, как ловко он срежет гололобого. Мысль же, что его самого могут срезать, ему даже в голову не приходит. На этот предмет им раз навсегда принято одно решение: чему быть, то сбудется, и двум смертям не бывать — одной не миновать. Утвердившись на этих двух пословицах, как на фундамент, Богученко и ему подобные откладывают в сторону всякую заботу о себе и думают только о предстоящем деле. Ведь и зверолов, идя на медведя, думает не о том, что медведь может ему голову свернуть, а о том, чтобы рогатиной не попортить шкуры, так как за такую шкуру ему заплатят несколькими рублями меньше. Вот это-то незамечание опасности и есть настоящая храбрость; если же человек видит опасность, сознает ее и лезет вперед, подгоняемый своим самолюбием и страхом показаться людям со стороны трусом, такой человек и в самом деле трус и особенного доверия не заслуживает. Богученко храбр по природе, как храбры собаки, лошади, дикие кошки и рысь, как храбры и наши враги горцы, но эта храбрость еще не доказывает, чтобы у него была великая душа. Напротив, душонка у него скверная. Он завистлив, злоязычен, не прочь подслужиться начальству, обидеть слабого, наклеветать даже. На женщин смотрит особенными глазами. Считает их годными только для стряпни на кухне и для любовных утех. Поверьте, он не делает большой разницы между вами и простой казачкой. В его глазах вы красивее, нежнее и благодаря своему богатству и знатности менее доступны, чем казачки, которых он побеждает при помощи дешевого платочка и бутылки "кизлярки".
Слушая Панкратьева, Елена Владимировна вполне сознавала справедливость его слов, тем более что, в сущности, она сама давно уже думала то же самое, но как-то не хотела этому верить: слишком сильно было обаяние черкесок, длинных кинжалов, косматых папах, волчьей походки и своеобразных ухваток, приобретенных среди тревог и опасностей боевой жизни. Все это вместе с рассказами о легендарных подвигах невольно застилало глаза, и она начинала видеть не то, что было в действительности, а то, что подсказывалось фантазией, разгоряченной к тому же страстными, но, как "Тысяча и одна ночь", неправдоподобными повестями Марлинского. Амалат-бек и Мулла-Нур волновали думы и сердца тогдашних юношей, девиц и молодых женщин.
После разговора с Панкратьевым Елена Владимировна очень скоро и даже резко отвадила от себя как Богученко, так и прочих молодых людей, посещавших ее, и с этих пор исключительно повела знакомство с Панкратьевыми и Колосовым, бывшим почти членом их семьи.
Колосов был прямая противоположность Богученко; скромный, немного застенчивый, он очень редко употреблял местоимение "я" и терпеть не мог говорить много о подвигах храбрости и прочих доблестях.
Однажды на шутливый вопрос княгини: "А вы, Иван Макарович, храбрый?" — он серьезно посмотрел ей в лицо и, подумав немного, отвечал:
— Не знаю, кажется, не трус. Впрочем, за одно могу поручиться, — добавил он уже с улыбкой, — первым никогда не побегу от неприятеля.
Этот ответ очень понравился Элен.
Вообще, Колосов производил на нее приятное впечатление своей порядочностью и природной благовоспитанностью. Никогда не позволял он себе никакого резкого, вульгарного слова или тем более нетактичного поступка.
"Милый молодой человек, немного неразвитой, малообразованный, но с прекрасными задатками", — определила она его. При иных условиях из него могла бы выйти недюжинная личность.
Однажды она даже сказала ему:
— Если бы вас, Иван Макарович, в Петербург да заняться вами, то есть, я хотела сказать, — поправилась она, — вашей карьерой, вы бы могли далеко пойти и иметь серьезный успех.
При этих словах Колосов поднял голову и пристально заглянул в глаза княгини каким-то тревожновопрошающим взглядом. Лицо его на мгновение побледнело и затем вспыхнуло ярким румянцем.
 
Он ничего не ответил и опустил глаза, выражение которых княгине показалось странным, и она долго не могла понять, что значил этот тревожно-ждущий взгляд, мимолетно устремленный на нее и как бы пытавшийся заглянуть ей в душу, чтобы там доискаться настоящего смысла сказанных ею без всякой задней мысли слов.
XXIV
Однажды, сидя на террасе за потухшим уже самоваром, Элен рассказывала Панкратьеву и сидевшим с ним рядом Ане и Колосову разные происшествия из придворно-дворцовой жизни. Павел Маркович страстно любил эти рассказы. Его чрезвычайно интересовала всегда интимная жизнь дворца и все, что касалось царской фамилии. О многих исторических событиях он узнал только теперь от Двоекуровой, и они искренне поражали его, приводили в восторг или повергали в сомнения и даже уныние. Особенно потрясающее впечатление произвели на добродушного Павла Марковича подробности трагической кончины Павла Петровича. Сначала он верить не хотел, когда же поверил, то долго не мог успокоиться и растерянно твердил: "Как же это так, как же это так, не понимаю, как допустили, как могли допустить и после того никому ничего, все знали и молчали, не понимаю!"
Больше всего интересовали Павла Марковича рассказы об императоре Александре I, но загадочная натура, резкие противоречия характера и ореол страдальца на престоле, неповинного искупителя чужих грехов трогали Панкратьева до слез.
В тот вечер Элен коснулась посещений императором Александром знаменитой парижской дивы-прорицательницы и ее таинственных предсказаний, большею частью уже сбывшихся с удивительной точностью.
Выслушав известную легенду о показанных императору изображениях в зеркалах, Павел Маркович усмехнулся.
— Ну, такая-то даже и у нас есть, — сказал он, — тоже предсказывает, и с большою точностью.
— Где у нас? — спросила Элен.
— Да здесь, в нашем поселении. Зовут ее Секлетея; прелюбопытная, надо вам знать, личность. Родом она казачка. Давно, очень давно ее шестнадцатилетней девушкой абреки умыкнули в горы и вскорости продали туркам. Там она потурчилась и какими-то судьбами попала в Египет, где прожила очень долго. Что она там делала, как жила, одному Богу известно, но только лет десять тому назад она неожиданно появилась в наших местах древней старухой. В станице, где она жила, у нее из всей родни оказался в живых один племянник, сын младшего брата, родившийся лет двадцать спустя после того, как Секлетея была увезена в плен. Теперь это был хилый старик, расслабленный продолжительной болезнью и живший мирским подаянием. Секлетея взяла его к себе, но в родной станице они почему-то не ужились и перебрались в другое место, а оттуда какими-то обстоятельствами их занесло в нашу штаб-квартиру. Они живут здесь вдвоем. Секлетея знахарствует и гадает, а племянник ее присматривает за домом.
— И вы говорите, предсказания ее сбываются?
— Говорят. Я лично не гадал, не знаю.
— Я знаю один очень странный случай ее провидения, — вмешался Колосов. — Года два тому назад тут был убит офицер. По случаю какого-то праздника шел кутеж, и вот в самый разгар его одному из присутствующих офицеров докладывают, что его просит выйти на минуту Секлетея. Офицер удивился, однако вышел.
У крыльца стояла старуха.
— Что тебе надо? — спросил он ее не очень дружелюбно, досадуя на то, что она его оторвала от пирушки.
— Ступай домой и ложись спать, если хочешь остаться жив, — прошамкала Секлетея, строго смотря на офицера.
Тот изумился.
— С какой стати, с ума ты сошла? — воскликнул он.
— Если не послушаешься моего совета, ты не увидишь восход солнца. Я предупредила; делай, как знаешь.
С этими словами она торопливо пошла прочь от крыльца.
Офицер, разумеется, и не подумал последовать совету старухи, но, вернувшись к товарищам, рассказал им о сказанном ему. Все были очень удивлены и ломали голову, почему дальнейшее пребывание на пиршестве угрожает смертью одному Никифорову (так звали офицера). Долго толковали, но, наконец, надоело, и все снова принялись за кахетинское. В эту минуту в комнату вошел всем нам известный и любимый молодежью капитан Ревунов; он был болен и потому в пирушке не участвовал.