На скалах и долинах Дагестана. Перед грозою
На крыльце их встретила Аня. Она, очевидно, только что была на кухне и усердно помогала Савелию. Лицо ее разгорелось, на лбу выступили крупные капли пота, от нее слегка пахло жареным луком и горячим тестом.
Колосов взглянул на ее руки. "Какие они у нее красные", — подумал он, и первый раз за все время с тех пор, как познакомился с ней, Колосов нашел, что она выглядит слишком цветущей.
"Кровь с молоком", — пришло ему в голову часто употребляемое определение. Он тут же спросил себя: а ведь смесь крови и молока в действительности не должно быть красива, откуда же явилась такая поговорка? Должно быть, от тех времен, когда наши предки питались сырьем, пили теплую кровь только что убитых животных. Какой-нибудь по тогдашним понятиям гастроном придумал в кровь наливать молоко или, наоборот, молоко в кровь, и получился напиток. Насколько этот напиток казался вкусным нашим диким праотцам, что даже до нашего времени дошел его рецепт, хотя сам напиток давно уже забыт.
XXII— Ну что ж, кунак, согласен взяться за это дело? — спросил Панкратьев после того, как подробно и обстоятельно объяснил своему гостю все, что от него могли ожидать.
Старик несколько минут молчал. Он сидел против Панкратьева на широкой тахте, поджав под себя ноги, и в глубокой задумчивости медленно посасывал высохшими, пергаментными губами янтарный мундштук кальяна.
— Трудное дело, — проговорил он наконец, — очень трудное.
— Сам знаю. Если бы легкое было, другому бы поручил. Пустяковину всякий сумеет, потому-то и потревожил тебя, что уж больно задача-то замысловатая. Если твоя голова не решит, ничья не решит. Прошу тебя, вот как прошу, кунак дорогой, не отказывайся; если бы ты знал, какая барыня ангел, понимаешь ли: ангел, сердце, как у ребенка, ей помочь — сто грехов простится. Пожалуйста, не отказывайся.
— Зачем так просишь? — укоризненно покачал головой Валиев. — Разве ж ты меня не знаешь, или не побратимы мы с тобой? Скажи слово — Абдул Валиев ступай туда-то, сделай то-то, и старый Абдул поедет, хотя бы ему грозила смертельная опасность. Сам поедет, сыновей пошлет, внуков. Весь род наш — кунаки тебе, все за тебя готовы грудью стать. Неужели надо повторять об этом?
— Спасибо, кунак, большое спасибо, — растроганным голосом проговорил полковник, — во всю жизнь не было у меня такого друга, как ты, не было и не будет. Верь мне. Люблю я тебя, Абдул, как едва ли брата любил, будь у меня таковой, и в свою очередь готов всем пожертвовать для тебя, кроме веры отцовской, да вот еще дочери. Стало быть, ты согласен ехать к Шамилю и уломать его, пусть вместо своих гололобых наибов деньгами берет, сколько хочет. Предложи ему, черту, двадцать тысяч, деньги огромные, сам он со своим потрохами не стоит таких денег.
Старик-чеченец многозначительно улыбнулся.
— Шамиль миллиона стоит. Русские в прошлом году, я слыхал, оценили его голову в тысячу рублей. У того, кому первому пришла эта мысль, голова была дешевле капустного кочана. Если бы вы заплатили за голову Шамиля сто тысяч, и то для вас это была бы находка. Мы с тобой, кунак, в могиле будем, а Шамиль все еще будет воевать с русскими. Те младенцы, которые родились в этом году у вас в крепости и у нас в аулах, взрослыми мужчинами будут сражаться между собою.
— Ну, это ты, кунак, хватаешь через край, — недоверчиво покачал головой, улыбаясь, Панкратьев, — года 2–3, много-много пять, твой Шамиль подержится, не спорю, а там и конец его владычеству. Кавказ весь наш будет, — от моря и до моря, по обеим его берегам.
— Нет, ага, не только за пять, а и за десять лет вы Шамиля не сломите, если, конечно, Аллах пожелает продлить ему жизнь. Вы не знаете, что это за человек. Ваши генералы, чего доброго, пожалуй, уж и теперь услаждают себя мыслью, будто они загнали его в горы. Напрасно. Шамиль еще по-настоящему и не начинал воевать. Он только когти свои натачивает и клюв острит о скалы родного Дагестана, а вот когда он расправит свои крылья и взлетит над вершинами, да оттуда, сверху, ударит на ваши силы, зря разбросанные во всех концах, тогда только увидите вы и поймете, каков Шамиль и что можно от него ждать. Посмотри, уже теперь для тех, кто умеет глядеть, есть много интересного для наблюдения. Давно ли между нашими, мусульманами, шла ожесточенная война всех против одного и одного против всех? Чеченцы грабили и убивали лезгин, те, в свою очередь, — аджарцев и кумыхов, аварцы воевали с шамхальцами, ауховцы опять-таки с чеченцами — это здесь, за Тереком, а за Кубанью — своим порядком. Шапеуги резались с абадзеками, ингушины с койсобуменцами; словом, не было того уголка, где бы не текла мусульманская кровь под ножом мусульман же. Мало этого, ослепленные взаимной ненавистью, мусульманские племена, чтобы нанести сильнейший вред соседу, вступали в союз с вами, христианами, и при вашей помощи истребляли тех, с которыми, по-настоящему, должны бы идти против вас. Даже и при таких условиях вы десятки лет вели войну с кабардинцами и все-таки не победили их. Только когда в самой Кабарде возникла распря между малой Кабардой и большою, распря, вызванная вами же и вами искусно поддержанная, вы, истребив целые роды, принудили, наконец, покориться вам. Кабарда усмирилась, Кабарда притихла, но надолго ли? Стоило появиться шайкам первого имама Кази-муллы, и только что порабощенная вами, залитая кровью страна начинает снова волноваться. На ваше счастье, Кази-мулла скоро погиб, на его место стал заносчивый, упрямый Гамзат-бек, он не сумел продолжить дело первого имама, настроил против себя своих же, и его убили, но тем не менее зерно, брошенное первыми мюридами, дало ростки. Разрозненные до того времени племена кавказские начинают мало-помалу понимать свою ошибку. У них является сознание необходимости соединиться воедино, чтобы всем вместе, забыв свои мелкие, домашние ссоры, подняться против вас, их общего врага, и вот в такую-то минуту является среди них Шамиль, умнейший среди умных, храбрейший между храбрыми, великий имам Дагестана. Смотри, года не прошло, а уже лезгинцы и чеченцы, целые столетия жестоко враждовавшие между собой, живут как братья. Шамиль слил в один народ, в одно племя. То же случилось и с аджарцами и ауховцами; а когда ему удастся присоединить к ним аварцев, его силе не будет границ. Как искусный коваль сваривает между собой куски железа в один толстый брус, так и Шамиль сковывает в один могучий народ разрозненные племена. Койсубульцы, ингуши, аварцы, шамхальцы, тарковцы, шапсуги, абаузехи, кумыки стремятся друг к другу, сливаются между собой, как бегущие весной в одну и ту же долину снеговые потоки. Вражда уступает место дружбе, неприязнь — доверию, зато тем сильнее растет ненависть к одному общему врагу — христианам, с которыми у Шамиля нет никаких сделок. Он, его лучшие наибы и мюриды решили скорее умереть, но не признавать над собой вашей власти. Их адат: "Смерть гяурам!" Вражда беспощадная, свирепая, вражда до тех пор, пока вы или перебьете их до последнего человека, или вынудят вас покинуть здешний край. В Дагестане каждый аул спешит укрепиться, горные тропинки перекапываются или загораживаются завалами, около постов и переправ строятся сторожевые башни, охраняемые обрекшими себя на смерть абреками. Если в Кабарде, состоящей наполовину из равнин, вы воевали десятки лет, то как вы хотите кончить войну в 2–3 года в Дагестане, где на каждом шагу вам придется то занимать у орлов крылья, то у горного барана его крепкие, цепкие ноги? Правда, мужества вам занимать не придется, у русских его достаточно, Аллах, должно быть, обидел всех прочих христиан, отобрав у них мужество и отдав его вам. О, если бы не это, давно бы здесь не было никого, кроме мусульман. Благодаря вашей храбрости и многочисленности, вы, конечно, в конце концов победите. У вас народу много. Выбьют один батальон, Ак-Падишах пришлет взамен его два свежих; лягут эти — придут новые, и так без конца, пока не поредеют толпы защитников Корана. Русских женщин больше, чем наших татарок, они родят больше мальчиков, чем пропадает на войне взрослых мужчин, а у нас не так. Наши матери и жены в несколько лет не народят столько будущих джигитов, сколько их погибает в иной битве за несколько часов. С каждым днем мертвым все теснее и теснее на кладбище, все просторнее становится жить оставшимся на земле. Там, в тех аулах, где жили тысячи, скоро не будет и сотен, и так будет идти, пока все наши вольные земли не обратятся в одно сплошное кладбище.