Интим не предлагать! (СИ)
— Я вот, Женька, замуж никогда не выйду! — икнув, уверенно изрекает Цветкова. — От этих мужиков одни проблемы.
— Ты так говоришь, как будто у тебя их был вагон и маленькая телю… тележка, — язык заплетается, но я стойко стараюсь держать себя в руках.
— Вот ты замуж вышла и что? Скоро развод, и объясняй потом парню которого повстречаешь и полюбишь, что всё это было понарошку.
— А я больше никого не повстречаю и не полюблю!
— Потому что в Малиновского влюбилась?
— Э, с ума сошла?! — кидаю в неё конфетным фантиком, но промахиваюсь. — Не люблю я его!
— А по-моему, всё очевидно. И он на тебя тоже запал. Раньше он как, вспомни — каждый день с новой, постоянно в клубах пропадал. А сейчас? А сейчас он как агнец божий, весь такой правильный, вечерами с тобой борщи варит. Неспроста это, Женя!
— Ну это потому, что …. Потому что… — а ведь действительно, почему? Он ведь реально раньше другим был. По крайней мере другим казался. — …потому что у нас договор! — нашлась.
— Нет, Женька, у вас любовь, — вздыхает Цветкова и пытается налить вино, попадая мимо фужера.
На балконе хорошо: в давно не мытые стёкла бьют лучи заходящего солнца, отражаясь в розовой Сангрии золотистыми зайчиками. И воздух уже такой совсем по-летнему пряный…
Вдруг нашу ламповую идиллию нарушает вероломный звонок в дверь. Мы с Анькой переглядываемся и затихаем.
— Ну бли-ин, неужели опять сифон, — тянет Цветкова и, покачиваясь, поднимается. — Если это Клавдия Петровна, я скажу ей всё, что о ней думаю! О ней, псине её дурацкой и турецких сериалах, что она смотрит на всю громкость в семь утра в воскресенье. Всё выскажу, — бурча, “Моргана” скрывается в коридоре.
Но это оказалась не Клавдия Петровна — в узком проёме балконной двери нарисовывается Малиновский. Упершись руками в косяк, с укором качает вихрастой головой:
— Та-ак, пьёте, значит. И без меня.
— А ты что здесь делаешь? — пытаюсь подняться, но, запутавшись в сушившейся над головой ночной рубашке Цветковой, падаю обратно на табурет.
— Вы что, красавицы, с пар удрали? Мелкая, ты чему жену мою учишь?! — Малиновский протискивается на наш тесный балкон и, упираясь коленками в импровизированный стол, садится напротив.
Высокий, красивый, благоухающий гуччи… Мне кажется, или я рада его видеть?!
— Как ты узнал, что я здесь?
— Девчонки из твоей группы сказали, что вы с мелкой в столовой шептались и что ты… — чуть наклоняется, заглядывая мне в глаза, — …плакала. А потом вы на пары не пришли. Не надо быть семи пядей… Не недооценивай меня, лапуля. Так что случилось-то? Зачёт по лингвистике не поставили? Или в РивГош закончился клубничный блеск для губ?
— А по-твоему, меня кроме учёбы и тряпок ничего больше в жизни не интересует? — оскорбляюсь, но не могу перестать любоваться синевой его глаз. Его залихватски зачёсанной челкой и сложенными в замок длинными пальцами…
— Тебя обидел кто-то? — серьёзно спрашивает он, теряя привычную весёлость.
— Нет.
Ну не признаваться же ему, что меня позорно обманывали столько времени.
— Врёт она всё! — влезает Цветкова, облокотившись о дверной косяк. — Её Джон — наглый лжец. Он на сайте знакомств зарегистрирован и ищет новую пассию.
— И только? Я-то уж думал… — пренебрежительно фыркает Малиновский, и меня охватывает неописуемая ярость:
— В каком это смысле — “и только”? Меня, вообще-то, парень обманывал! Или, по-твоему, это нормально — говорить, что испытываешь к девушке чувства, подыскивая при этом на стороне другую?
— Нет, это не нормально, просто надо выбирать правильных мужчин, — берёт из коробки шоколадную конфету и манерно закидывает в рот.
— Это кого? Тебя, что ли?
— А почему бы и нет?
— Да таких засранцев как ты ещё поискать! — беру в руку бутылку и как ранее Цветкова разливаю вино мимо.
— Так, кажется, кому-то хватит, — Богдан бьёт ладонями по обтянутым чёрными джинсами коленям и поднимается. — Поехали домой, пьянчужка.
— Никуда я с тобой не поеду! Все мужики — козлы! Вон, Цветкова подтвердит, — артачусь, прижимая к груди початую бутылку.
— Отставить разговоры! — Малиновский бесцеремонно засовывает мне под мышки руки и как ребёнка вытягивает из-за низкого складного стола. Не слушая возражений, закидывает меня на плечо, крепко удерживая рукой бёдра.
— Пусти, кому говорю! Не имеешь права! А-ань, звони в полицию! Чего встала? Человека крадут! — свисая у него за спиной молочу кулаками по чему не попадя, но всё безрезультатно.
— Между прочим, женский алкоголизм не излечим, — шагая по комнате к выходу поучительно изрекает Малиновский. — И тебя, мелкая, это особенно касается. Детям алкоголь вообще строго противопоказан.
— Мне двадцать! И я не мелкая! — пищит Анька, топая следом, сшибая углы.
— Пусти сейчас же! Немедленно! Я тебя сейчас укушу!
— Где её обувь? — озабоченно смотрит под ноги Богдан.
— Цветкова, не давай ничего, слышишь? Не смей! Я дружить с тобой перестану! — грожу самым страшным, но Анька уже послушно тянет ему мои босоножки.
Лифт почему-то не работает, и Богдан, игнорируя мои вопли, спокойно спускается по ступенькам вниз. Открывается соседская дверь и на лестничную клетку выходит Клавдия Петровна в летней соломенной шляпе. Испуганно притянув к груди авоську, застыла на пороге.
— Клавдия Петровна! Посмотрите, что творит этот варвар! Звоните инспектору Кочкину!
— Добрый вечер, — учтиво кивает Малиновский, проходя мимо соседки с таким видом, словно совершает вечерний променад по ялтинской набережной.
— Э-э… скажите, а вы передали Киркорову мой привет? — гнусавит бабуля, игнорируя пленную меня.
— Конечно, дядя Филя жутко рад, что у него такие обворожительные поклонницы.
Клавдия Петровна тут же смущается, щёки так и алеют.
— И говори после этого, что не бабник, от тебя даже старухи млеют, — ворчу, повиснув у него за спиной безвольным манекеном, признав, наконец, своё поражение.
Как опускал меня на переднее сиденье своего Порше и бережно пристёгивал ремень безопасности, я уже не помнила — потому что к тому времени крепко спала.
Часть 30
Разлепляю словно залитые свинцом веки и тут же жмурюсь от света ночника. Он совсем тусклый, но бьёт по глазным яблокам словно палящее полуденное солнце.
За окном темно. Сколько сейчас времени? Почему я сплю в джинсах? И почему так раскалывается голова?
Держась рукой за гудящий затылок, кое-как сажусь и ощущаю себя словно в аэротрубе. Я никогда там не была, но кажется, что ощущения там точно такие же.
Какого чёрта происходит?
Щурясь, смотрю на своё отражение в зеркальной дверце шкафа и тут же всё вспоминаю: Джон меня предал и мы наклюкались с Анькой на балконе нашей съемной однушки. А потом пришёл Малиновский и силой утащил меня домой.
Просто отлично.
Превозмогая раскалывающую черепную коробку боль, всё-таки поднимаюсь и плетусь в ванную. Только лишь умывшись ледяной водой и почистив дважды зубы начинаю чувствовать себя более-менее сносно.
Больше никогда… Ни за что… Ни единого глотка этой гадости!
Интересно, где Малиновский? И что делает? Наверное, угорает надо мной, что же ещё. Такой эпик! Не удивлюсь, если сделал кучу фоток меня спящей и выложил в инстаграм с каким-нибудь унизительным хештегом.
Аккуратно спускаюсь по ступенькам вниз. Буквально каждый шаг отдаётся пульсаций в висках, да так, что приходится непроизвольно морщиться.
Богдан сидит в гостиной у включенной плазмы, расслабленно привалившись спиной к диванной подушке, а скрещенные ноги положив на край журнального столика. Услышав шаги поднял голову и расплылся в широченной улыбке:
— Нифига себе ты спишь, как мужик с хорошего бодуна. А храпишь как! Соседка приходила, просила выключить перфоратор.